Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

вкус тоже поменялся — но не стал хуже. По-другому, но тоже вкусно! Главное, кое-что успевали заготовить к большой ярмарке, той, что в Моридуне. Что не успеет к большой — что ж, есть малые в каждом паге, и есть особая, всеобщая, ноябрьская: она проводится сразу после официального закрытия навигации, когда все иноземные суда, что не собираются зимовать в Диведе, уже ушли, а сборщики налогов ещё не явились. Ярмарка для своих. Последний шанс получить деньги для уплаты налога — и денег за товар на ней всегда хватает, пусть это и свинец, в эти дни монетки с легендой «LEG II AVG» и изображением козерога ходят наравне с серебром, потому что казна принимает собственные свинцовые монетки в счёт налога словно серебряные.

Волны слухов догоняли путешественниц — в том числе об их собственных похождениях. Крупный и вредный кабан из поместья Кедивора как-то внезапно оказался чудовищем вроде легендарного Турх Труита, проклятым королём, который не недозрелый ячмень хрумкал, а пожирал хутора, деревни и виллы, не щадя ни пола, ни возраста, ни бритта, ни ирландца, ни римлянина.

Разумеется, никто не говорил, что это Августину поймали на старый обычай — нет, Немайн защищала милый её сердцу народ Диведа. Любящий охоту управляющий превратился в витязя, которого прислал в помощь благородным девам превратившийся в заморского владыку Кедивор. И это не Эйлет, неуклюжая, попала в его лошадь копьём — благородный муж закрыл собой крещёную богиню от дротика злого язычника, который пытался отомстить Немайн за то, что встала на сторону Бога и христиан! Анна стала могучей колдуньей, которая уменьшила резвость зверя, ну а Немайн, разумеется, не колола вепря в загривок с седла, а встретила его лицом к морде, пешей, со своим освящённым мечом, который таинственным образом одновременно щит.

Впрочем, охотничьи подвиги потерялись на фоне того, что говорили про новый хлеб. Августина жаловалась, что всё, что она сделала — это подогнала рецепт содовой выпечки к реалиям ирландских прибрежных селений. Сода из пережжённых водорослей и, на замену уксусу, кислое молоко. Рецепты с пахтой и сывороткой жители прибрежных пагов придумали уже сами — но назвали их, разумеется, холмовым хлебом. Немайн, которая научила людей печь пышный и мягкий хлеб из муки, из которой раньше получались только плоские жёсткие лепёшки, оказывалась где-то в ряду святых, умножавших хлеба. При этом в сказках особенно хвалили скромность крещёной сиды, которая не стала повторять евангельское чудо, а просто сделала так, что новый хлеб из той же муки лучше насыщает и переваривается. Даже больше — чудеса святых, они были как гром и молния: яркие, звучные, но миг — и нет от них и следа в мире господнем. Чудо от маленькой холмовой ушастой было в сравнении как огниво — искорки малые, и потрудишься, пока высечешь, зато всегда при себе.

Даже то, что хлеб нужно было есть свежевыпеченным, наутро он обращался в камень, словно дрожжевой, что пролежал неделю — лишний раз подтверждало: Немайн настоящая, та самая, и хлеб именно такой, каким сиды, бывало, угощали людей. Вкусный, но недолговечный.

Теперь её даже не сравнивали со святым Патриком, Давидом или даже самой Бригитой.

Зачем? Та богиня ушла в рай, и пусть, подобно другим ангелам и святым, присматривает за грешной землёй, нет её здесь. Зато медноволосая воительница явилась к своему народу, учит и помогает… К ней можно прийти и попросить о помощи — если поймаешь на вересковых тропах.

Самую малость радовало, что про прибор, с которым умелый штурман способен прямо в море надёжно определить не только широту, но и долготу, не было слыхать ни словечка — разве про то, что сида заговорила рыбацкие и боевые корабли Диведа, чтобы не блуждали по хлябям, а добирались прямым путём домой. Оставалось только порадоваться выверту людской молвы — или ловкости наварха Риса Флавия Клотриана и его людей, сочинивших правильную, понятную для всех легенду прикрытия. Чем позже чужие прознатчики явятся за полусекстантом-полуастролябией, тем лучше.

Когда круглые дома вновь сменились прямоугольными, Августина выдохнула с облегчением.

Как позже выяснилось, зря.

В пещере угрюмой, под сводами скал,

Где светоч дневной никогда не сверкал,

Иду я на ощупь, не видно ни зги,

И гулко во тьме отдаются шаги.

Константин Бальмонт

На этот раз они сидели во вполне приличном трактире при гостинице. Луэнцин — по сравнению с Моридуном городок небольшой, но по меркам Диведа… Как Солунь по сравнению с Константинополем. Есть укрепления, есть узел из трёх государственных дорог, ещё римских, есть большая станция-мансио, последняя перед границей с Кередигионом.

Отличия, помимо размера, в том, что Моридун вырос рядом с большим фортом, а Луэнцин этот форт заместил. Квадрат сто на сто римских двойных шагов — вполне достаточен для небольшого города, но внутри, кроме административных зданий и просторного рынка, гражданской застройки, считай, и нет. Увы, дела и промыслы удобнее вести в предместьях, а форт остаётся местом общественных собраний, ярмарок и гуляний. Ещё — убежищем в случае вражеского нападения. Этакий акрополь, который местные жители ценят не меньше, чем афиняне — свой.

От такого простора даже дежурящая в качестве местного гарнизона центурия расселена не в привычных для римских фортов казармах, а уютной слободой из маленьких домиков. Над ними возвышаются склады и конюшни гарнизона, храм, общая резиденция действующих в городке коллегий — одна на всех, и та полупустая. Ещё дорожно-почтовая служба предпочла отстроиться внутри каменных стен, причём мансио выглядит солидней городской базилики: внушительное здание в три высоких этажа. Всё в камне — привозной розоватый песчаник, крыши — местный сланец, тот, что по уверениям многих хуже, чем северный, но хотя бы не сернистый. Похоже, здание построили как ещё один опорный пункт на случай, если стены падут. Цитадель внутри цитадели.

Сегодня и здесь в троице путешественниц главная — Эйлет с её нашивкой агента-контролёра и курьерской подорожной. Она действительно стала взрослей — ну или просто малость устала, поди разбери.

— Вот мы и вернулись в цивилизацию. — вздыхает она.

Богатые и сколько-то удобные для жизни места встречались и после Гладии Гемини. Что-то даже напоминало города — например, крупные селения вокруг монастырей или рыбацкие сёла, одновременно служащие временными базами кораблям береговой охраны. Но цивилизация — это ведь не каменный пол, неважно, галечный или мозаичный, не протопленный гипокауст и уютные бани. Это мощёные дороги — в Луэнцине, раз уж он просторный такой, сохранили учебный плац бывшего постоянного форта,