Фантастика 2026-188 - Харальд Хорф

спрашиваем — признаёт ли себя человек виновным, только когда доказательств достаточно, и признание не имеет решающего значения. Как и вашем деле. Я, например, предпочитаю, чтоб обвиняемый выворачивался, пытался уйти от уголовного преследования. Заранее исключаются любые пути уклониться от ответственности. А если в материалах дела болтается одно признание, едва подкреплённое соплями, то обвинение запросто рассыплется в суде. Подсудимый, науськанный адвокатом, заявляет: не виновен, признание выбито пытками и угрозами, у меня алиби. Наши суды, конечно, обычно не идут на полностью оправдательные приговоры, могут исключить что-то из обвинения. Но когда не видят вины подчистую, меняют меру пресечения и кидают дело на доследование, чтоб уж следователь прокуратуры или МВД сам его прекратил. В военных трибуналах иначе, но там уровень контроля и законности выше, чем на гражданке.

Понятно, что ради Жавнеровича Громов столь длинную лекцию не читал бы, речь адресовалась Ловкнису и Воронову.

Вздохнув тягостно, будто отдаёт распоряжение о выборе цвета краски на собственную могильную оградку, Пастревич поднял телефонную трубку.

— Никодимович! Добрый день. Точнее — недобрый. У вас одно расстрельное дело есть. В порядке надзора. Уже рассмотрели? Как оперативно, хвалю. Вот что, к исполнению не обращайте. Будет постановление о возобновлении производства по вновь открывшимся обстоятельствам. Каким? Мой самый звёздный следователь начудил. Да, вплоть до освобождения осуждённого, но вперёд забегать пока не будем. Спасибо! — он положил трубку. — Товарищи, я сам подпишу постановление о возобновлении производства. Привлеку кого-то из города или области, кто с Жавнеровичем не знаком и не заинтересован ни вытащить его, ни утопить. Чтоб объективно оценил. Сам изучу. Проверка проверкой, но от имени прокуратуры Белоруссии и всей нашей правоохранительной системы выражаю вам благодарность за указание на недостатки, которые, к сожалению, мы не выявили своевременно своими силами.

Он словно репетировал самооправдательную речь на коллегии Прокуратуры СССР, но закончить не дали милиционеры, вызванные для сопровождения Жавнеровича. Жабу знали все, и вести его под локоть, шаркающего спадающими ботинками без шнурков, им было странно.

— Выделить машину, чтоб отвезла на вокзал? — продолжал подлизываться прокурор, от «вы уверены, что у вас достаточно полномочий» не осталось и тени. Переобулся в прыжке.

— Спасибо. Поезд в одиннадцать вечера, скоротаем время.

Ловкнис сдал прокурору дело Жавнеровича о незаконном задержании. Можно быть уверенными, Пастревич размотает его на совесть, изо всех сил дистанцируясь от «звёздного» следователя, у которого «не хапае адукацыи». Каковы же остальные, беззвёздные? Скорее всего, обычные пахари уголовно-процессуального производства, не имеющие наглости карабкаться вверх по трупам.

Они сели на поезд, отходивший в 19−00 и прибывавший в Москву чрезвычайно рано — в шесть утра. Громов специально ввёл Пастревича в заблуждение относительно времени отъезда, не то чтобы конкретно подозревал, что чиновник подготовит провокацию, но мало ли…

Проводница разбудила в четыре утра, напугав, что скоро запрёт туалеты перед московской санитарной зоной. Пожалуй, это был единственный дискомфорт на финальном этапе, тем более хитрый Айварс тишком показал копию ключика от туалетов — на случай, если совсем припрёт.

Частые командировки развивают многосторонние навыки.

10.

Прибывшим из командировки себя чувствовал один Громов, осчастливленный квартирой в столице. Леонид с Айварсом остановились в ведомственной гостинице. Оба неженатые и непривередливые, но всё же большинство вещей оставлено по прежнему месту жительства, в том числе тёплые, а зима когда-нибудь наступит.

Номер им выделили один на двоих.

— Хочу надеяться, что следующая мисс-сия будет не в Латвии, — вслух раздумывал Ловкнис, надраивая зубы дефицитной болгарской пастой «Поморин», в свободной продаже она ещё не появилась. — Тебя ненавидит теперь вся Белоруссия. Меня начнут ненавидеть как красных латышских стрелков.

— Да ну? В школе нам говорили, что они — коммунисты. Латвийская ССР — социалистическая республика…

— Население которой, кроме русских, предпочло бы строить социализм отдельно. Я не агитирую прот-тив советской власти. Я — государственный служащий СССР. Но ты должен знать, когда поедем. Если поедем. У нас лесных братьев чтут больше, чем лат-тышских стрелков.

Для человека из 2026 года подобное заявление ни малейшего удивления не вызвало бы. Но от сотрудника Прокуратуры СССР в 1969 году… А чему удивляться, его родители жили в независимой Латвии и наверняка гораздо лучше, чем их современники в Советском Союзе при Сталине, пусть небогато, но не знали голодомора, диких репрессий 1937−38 гг, массовых выселений на восток, всё «лучшее советское» успели огрести в короткий период с лета 1940 года и до оккупации немцами. Именно потому бывшие районы Польши и Прибалтики зачастую встречали немцев как освободителей, ещё никто не знал, что нацисты проявят себя стократ хуже. А после изгнания немцев навалилась голодуха второй половины 1940-х годов. История — очень противоречивая штука.

Леонид изобразил удивление антисоветскими настроениями в «братской» республике. Но куда более волновали ближайшие события. И они не разочаровали.

Каракозов только головой качал, слушая устный доклад Громова.

— Сергей Михайлович! Прошу — не позднее чем завтра представьте доклад в письменном виде.

— Будет сделано.

— Честно говоря, не ожидал, что в спокойной с виду в Белоруссии обнаружите такое гадюшное болото. Вот другие группы УНД… Вы же не знаете, по телевизору ещё не показали.

Все трое инстинктивно подались вперёд, чувствуя, что придётся услышать нечто из ряда вон выходящее.

— Не до телевизора было, — признался Громов.

— В Казани всю нашу четвёрку расстреляли из автоматов. Прямо на выходе из гостиницы. Забрали чемодан с документами и укатили на УАЗе-«буханке». Что наши там раскопали, известно только по отрывочному докладу старшего группы вечером накануне. Не Чечня, не Дагестан, не какой-то медвежий угол. Столица Татарской АССР!

А мы с тремя пистолетиками… Спасибо, что не игрушечными, простонал про себя Леонид, Громов поинтересовался:

— Наше участие в расследовании предусмотрено?

— Пока — нет. Взялось местное КГБ, а также полетела бригада из Москвы. Вооружённая группа в составе минимум двух стрелков и водителя — это уже банда. Их подследственность и ответственность. От нас только прокурор — давать санкцию на обыски и аресты, не спрашивая казанских. Восток, многие повязаны. Вы понимаете.

— Так точно. Нам с Леонидом и Айварсом что делать?

— Вам троим? Сергей Михайлович, отвечайте без стеснения, группа сработалась? Вы — весьма разные. Воронов вообще милиционер, не обижайтесь, Леонид Александрович.

— Не обижаюсь. Быть советским милиционером — большая честь и высокая ответственность.

— С юмором всё хорошо, — Каракозов не принял его слова всерьёз. — Товарищ Громов, не слышал вашего мнения.

— Предпочту