Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

А потом камни попадали из рук, и над площадкой повисла тишина.

— Что ж мы натворили-то, бабоньки, — прошептала рыжая. — Искать же станут…

— Станут, — согласился старик. Он один сохранял спокойствие. — Потому в воронку его, живо. И хламом сверху. Не приведи бог сыщут.

Тело оттащили в глубокую воронку, свалили вниз, забросали битым кирпичом, горелыми досками и ещё какими-то обломками.

Так Ганс Мюллер, Мясник из Гамбурга, гроза пленных, обрёл безымянную могилу в развалинах города, который приехал покорять. Костей его так никто и не нашёл. А немецкое командование запишет пропавшего фельдфебеля в предатели и перебежчики, переметнувшегося к русским. И дом его в Гамбурге, и всё его добро отойдет в казну государства.

До Гумрака пришлось добираться долго. Торопиться сам бог велел, но и осторожность тут превыше всего: нужно было огибать посты, пережидать в развалинах проезжающие машины. Лишь когда стемнело окончательно, я смог прибавить шагу, но к тому времени счёт пошёл уже на третий час.

Пешком вышло долго. Если я найду этого врача и поволоку его с собой, во что превратится обратный путь? Хирург — наверняка пожилой, кабинетный человек, к марш-броскам через воронки и развалины без передышки он не готов. Нет, с этим герр штабсарцтем тремя часами не обойдёшься. И всё это время Пьетро едва вдохнуть может, и добро ещё, если повязка удержит.

Я отгонял эти мысли. Понадобится — на себе потащу.

Ванька просился со мной, но его я не взял. После того взрыва, плена и побоев он был слишком слаб, да и сам это понимал и оттого ещё больше злился. Леший тоже сказал, что пойдёт, и его я тоже оставил. В одиночку я доберусь скорее всякой группы. Чем меньше группа, тем она незаметнее во вражеском тылу, а один человек и вовсе почти не человек, а тень, прошёл и нет его. Да и Пьетро нужна была охрана. Не дай бог нагрянет немец, раненого придётся срочно уносить, а Ванька один его не утащит. Да и про Вилли совсем уж забывать нельзя.

И вот теперь я пробирался один. И хоть молиться не научен, а всю дорогу что-то такое во мне бормотало — лишь бы Вилли не соврал. Лишь бы отец его вправду оказался врачом. Лишь бы стоял на месте тот крайний барак с крашеными зелёными торцами, а в торце и вправду было окно, заколоченное досками крест-накрест. Приметное окно, сказал Вилли, сразу узнаете. Постучу вполсилы, костяшками. Лишь бы у докторишки хватило ума не поднять шум, пока я с ним не переговорю.

Перед самым посёлком я остановился, отряхнул шинель, выпрямился и поправил на плече немецкий карабин. Парабеллум спрятан у меня за пазухой, ведь у рядового стрелка с карабином пистолетная кобура на ремне вызвала бы лишние вопросы, а выглядеть я должен был как все. Хотя какое уж тут «как все». Одинокий солдат среди ночи, да без предписания, насторожит любого. Вся надежда была на то, чтобы войти и слиться, как говорится, с толпой.

Только толпы в поселке никакой не было. Улочки к этому часу были пустые, где-то поверху лениво шарили редкие прожектора, а у станции шла какая-то возня: не то погрузка, не то разгрузка. На запасном пути стоял короткий товарняк, рядом пришла автоколонна, и теперь у пакгаузов возле грузовиков копошились какие-то немцы.

Мне, однако, нужен был не сам Гумрак, не станция, а именно госпиталь. По словам Вилли, он размещался в здании бывшей школы, про него мне еще Рудольф рассказывал в доме Марфы, а рядом, ближе к станции, стояли бараки, выстроенные когда-то для рабочих.

Мимо протарахтел мотоцикл с коляской с двумя седоками, и я вжался в стену какого-то строения и переждал. Потом протопала тройка солдат. Шагали торопливо, а на рукавах виднелись какие-то повязки, какие именно — в темноте не разобрал. Когда шаги стихли, я вынырнул из тени и пошёл дальше уже открыто, неторопливым шагом, с самым деловым видом, какой сумел на себя натянуть. Головой я не вертел, не оглядывался, взгляда ни на чём подолгу не задерживал. В общем, всей повадкой изображал местного.

И тут навстречу вышли двое с собакой.

Псина заметила меня. Чёрная, гладкая, она вдруг сбилась с шага, повела носом, повернула голову мне вслед и натянула поводок. Проводник одёрнул её, буркнул что-то, и они прошли мимо, а она всё выворачивала морду и провожала меня тихим оскалом, словно нюхом узнала во мне русского.

Про немецких овчарок за Волгой рассказывали всякое. Будто в лагерях им дают нюхать наши ватники, будто натаскивают на пленных, и после, мол, пёс русского за версту чует. Байки, наверное. Но проверять не хотелось.

Хороший пёсик, хороший, проговорил я про себя. Гуляй пока. Даст бог, ещё встретимся.

Двое с собакой растворились в темноте, а я перевёл дыхание и зашагал своей дорогой.

Наконец, нашел такой барак, как и рассказывал Вилли. Чуть наискось, фасадом к станции. Из печных труб его тянуло дымом. Чёрный длинный дом, мрачный, как головешка. Когда-то он служил общежитием для рабочих, а теперь его отдали под немецкое жильё. Я подошел к его торцу. Там белело окно, стекло почти целое, а поверх доски крест-накрест.

Всё сходилось.

Внутри, за стеклом, брезжил тусклый свет, не то лампа, не то керосинка. Я подобрался к окну, занёс руку, и костяшки мои уже почти коснулись стекла.

И тут боковым зрением я поймал дальше по стене ещё один белёсый крест. Рука моя застыла.

Я опустил её, отступил и прошёл вдоль задней стены, вглядываясь. Одно окно, второе, третье. Заколоченных крест-накрест среди них оказалось четыре. Дошёл до второго торца — и торец этот тоже был зелёный, крашен той же казённой краской, и в нём белело точно такое же окно с крестом.

Твою дивизию…

Недоумок этот Вилли со своей приметой. «Сразу узнаете». Задача усложнялась. Выходило, что надо лезть внутрь и разбираться на месте. Я прикинул легенду: войду, а если окликнут, притворюсь больным. Раскашляюсь погромче, засиплю, изображу чахотку. Туберкулеза все боятся, и случайных собеседников моих, глядишь, сдует, как ветром. Я уже собрался было ступить на крыльцо.

И тут сзади послышался топот.

Бежали двое солдат, брякали карабины, и неслись они прямо на меня. Ну вот и за мной, мелькнула короткая мысль. Я наклонился, будто чтобы поправить