Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха
Девчонки тоже не сидели сложа руки. Устроившись чуть поодаль на поваленном стволе, они сосредоточенно латали прохудившееся обмундирование: штопали дыры на штанах и гимнастерках, пришивали оторванные пуговицы, шили из обрезков брезента самодельные подсумки. Нина и Зося проверяли скудные запасы аптечек, сворачивали в тугие валики выстиранные бинты и раскладывали на просушку сфагнум, который уже насобирали женщины.
Всю эту рабочую суету я контролировал лично, но краем глаза, не отрываясь, пас Филиппка. Тот крутился возле деда-плотника, одной левой рукой обтесывал какие-то сучья, старательно изображая бурную деятельность. А у меня в голове тем временем уже четко вырисовывалась схема. Просто пустить предателя в расход — непозволительная роскошь. Раз уж он у нас на крючке, нужно провернуть что-то вроде радиоигры, только вживую.
Понятное дело, находясь прямо в лагере, он и координаты, и нашу численность срисует точно. Но как он связывается с немцами? Рации у такого шныря наверняка нет. Если пораскинуть мозгами, не стали бы фрицы доверять ценную аппаратуру такому расходному материалу. Можно легко предположить, как у них обычно строится работа с подобными наспех завербованными кадрами? Снабжают по минимуму, дают самые примитивные инструкции. Значит, либо к нему периодически наведывается связной, либо, что гораздо вероятнее, он просто оставляет записки в заранее обусловленном месте, в каком-нибудь неприметном лесном тайнике — в дупле или под камнем. План вырисовывался простой: незаметно проследить за ним, дождаться, когда он сбросит донесение, а затем аккуратно подменить его писульку на нашу, с такой дезой, чтобы фрицы ею подавились.
Ближе к сумеркам, когда от земли ощутимо потянуло сыростью, а народ потянулся к походным котлам, Филиппок сам нарисовался рядом. Присел на корточки, озираясь с нарочито невинным видом, стрельнул глазами на мое пробитое бедро.
— Слушай, командир… — начал он вкрадчиво. — А где это тебя так зацепило-то? Вы по дороге на немцев нарвались или это когда вы Денисовку отбивали?
«Ага, заерзал, гнида, выведывает», — усмехнулся я про себя, но на лицо нацепил маску досады и усталости.
— Да какое там, — я сплюнул в траву. — Только-только лагерь на старом месте разбили, быт начали налаживать. И тут вдруг немцы. Как они на нашу стоянку вышли — ума не приложу, словно привел кто за ручку. Напоролись на наше охранение. Ну, мы бой приняли, покрошили, кого достали. Слава богу, немного их было. Огрызнулись фрицы да деру дали в лес. А мы их и добить не смогли — ушли, гады. Ну, оставаться там уже смысла не было, сам понимаешь. Вот и пришлось спешно сниматься да уходить сюда.
Я говорил спокойно, где-то даже небрежно, при этом следил за каждым мускулом на его лице. Филиппок явно расслабился. В глазах мелькнуло скрытое облегчение. Поверил. Решил, что те немцы, которым он сливал информацию, уцелели и просто отошли.
И тут из зарослей папоротника бесшумно вынырнул Гром, а следом за ним показалась трофейная овчарка. Гром деловито направился ко мне, овчарка двинулась было за ним, но вдруг замерла на полпути, наткнувшись на Филиппка. Секунда — и собаку будто подменили. Шерсть на мощном загривке встала дыбом, уши плотно прижались к голове, а из оскаленной пасти вырвался такой низкий, вибрирующий рык, от которого по спине побежали мурашки. Собака смотрела на него в упор, припадая на передние лапы, готовая к прыжку. Ага! Узнала!
Филиппок отшатнулся так, что не удержал равновесия и свалился с бревна. Лицо его в один миг стало цвета старой портянки, глаза расширились от испуга. Овчарку-то он в лагере наверняка уже приметил, но так близко они еще не пересекались.
— Степа, твою мать, убери ее! Чего она взъелась-то⁈ — выкрикнул он, срываясь на фальцет и судорожно пятясь назад по траве.
— Аус! Руиг! — резко скомандовал я, прекрасно понимая, что трофейная псина реагирует именно на немецкую речь.
Овчарка недовольно щелкнула зубами, рык оборвался, но она так и осталась стоять, напряженно сверля предателя тяжелым немигающим взглядом.
— Эй, ты чего раскудахтался? — я изобразил искреннее недоумение, едва сдерживая мстительную ухмылку. — Прибилась сама в лесу на днях. От немцев, видать, сбежала, их команды только и слушает. Может, хозяина убили, а может, кормили плохо, вот и пришла на запах тушенки. Ты не дрейфь, не обращай на нее внимания. Она теперь наша, вот и привыкает потихоньку.
«Ну вот и всё, — холодно констатировал я про себя, наблюдая, как Филиппок дрожащей рукой утирает пот со лба. — Картинка сложилась. Собачку-то ты признал. Теперь лично для меня последние сомнения улетучились окончательно».
Дождавшись, когда совсем стемнеет, я оставил Филиппка под негласным присмотром Мартына и Игната и направился к командирскому блиндажу, который как раз закончили крыть в три наката. Белый сидел на свежем хвойном лапнике, подсвечивая себе трофейным фонариком, и огрызком карандаша сосредоточенно что-то строчил в потрепанном блокноте — должно быть, подсчитывал остатки патронов и провианта после нашей спешной передислокации.
— Дело есть, — я присел напротив, понизив голос до шепота.
Белый оторвался от своего блокнота, поднял на меня внимательный, чуть уставший взгляд и коротко кивнул:
— Говори.
Я не стал размусоливать и коротко выложил ему всё: и про осторожные расспросы о моем ранении, и про то, как трофейная овчарка предателя вмиг срисовала, а тот со страху чуть в штаны не наложил.
— В общем, так, — подытожил я. — Давай не будем кота за яйца тянуть. У меня уже в голове план созрел. Нужно придумать ему какое-нибудь задание, отправить подальше от лагеря и дать возможность «улизнуть» с нужной нам дезинформацией. Скормим через него фрицам то, что нам выгодно. К тому же, как можно догадаться: место, где он оставляет информацию или на связь выходит, наверняка осталось там, у наших прежних стоянок. Отсюда туда топать прилично. Значит, надо подстроить маршрут так, чтобы отправить его именно к былым местам. Там он точно заглотит наживку и попытается весточку своим хозяевам передать.
Белый слушал, не перебивая. С каждым моим словом все сильнее сжимая кулаки. Тяжело вздохнув, он убрал фонарик в карман галифе и с силой потер лицо ладонями. Было видно, как его грызет глухая досада на самого себя — ведь он до последнего сомневался, не хотел верить. Даже защищал его. Осознание того, что в его