Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Беги, беги в кухню, зайка, — донеслось хрипловато с лестничной клетки.

— Мама! Мама Зина!..

Она вбежала, как маленький вихрь, в пуховом платке поверх полушубка, в белых крошечных валеночках. Держа прижатой к груди варежкой ту кривоватую куклу, что купила ей в Харькове Оксана. Плакавшая сейчас у меня на плече.

Мухин привёз из Улан-Удэ их обеих. И девочку Алёнку, спасённую майором Приваловым так далеко отсюда, и куклу Лену…

Такой взгляд, который не смотрел, а буквально жёг, я уже видел. Так смотрел на меня Коля, когда узнал, что Лида и сын живы. Время от времени я и сейчас ловил его будто отголоски, дальнее эхо. Теперь точно так же на меня смотрела Зина, монументальная зав пищеблоком.

Она вцепилась в девчушку, прижав ту к себе так, что мужики аж вздрогнули — настолько неожиданно резким вышло её движение. А я смотрел на побледневшие как мел щёки, вспоминая, что у нас могло быть дома из сердечного. Но не понадобилось.

— Ну, как долетели? — сиплым, совсем не своим голосом, спросила она у Мухина. Выпуская Алёнку, что начинала потихоньку трепыхаться в кольце её рук, наверное, заскучав.

— Путём, Зинуша, всё путём, — мягким тоном, которого я от него тоже не ожидал, ответил лётчик-ас. — Зайка-то наша, знаешь, какая храбрая оказалась? Геройская у нас дивчина, точно тебе говорю! Весь полёт ни единого замечания: как села после предполётного инструктажа, так всю дорогу и просидела, в куколку играя.

— Да она вообще умница! А почему у нас? — насторожилась товарищ Плетнёва.

— А то у кого же ещё? — опешил Женя. — Вот же, всё прописано в документе!

Он начал хлопать себя по бокам и груди, но, судя по привычно хитрым глазам, просто наводя интригу и собирая внимание. Хотя оно и так всё было нацелено исключительно на него, даже Алёнка не сводила с лётчика светло-серых глазёнок.

— Раздень дочку-то, упреет, — негромко сказала Оксана, и Зина, кивнув благодарно, начала разматывать платок. Губы её шевелились, кажется, повторяя одно слово: «дочка».

— Ох ты, матушки… Это какая же… какой же… такой человек тебя эдак обкорнал-то, Алёнушка? — на языке у Плетнёвой явно вертелись другие слова, куда привычнее, но не для детских ушей. Даже Окся с уважением поджала губы, дескать, ну ты даёшь, подруга, я бы так не смогла!

— А нас там, в интернате, всех одинаково стригли, и мальчишек, и девочек. И ещё керосином мазали, — пояснила девочка, проводя рукой по коротким, в сантиметр от силы, белым волосам.

— Вот же изверги! Детишков — и керосином! — взрыкнула Зина.

— Так хорошо даже было, мам Зин, — успокоила её Алёнка. — Вошки же дохли сразу, и не чесались больше. А то, как новый эшелон пришлют — обязательно пару-тройку вшивых как-то проскакивало. Там так ругали их, били…

— А тебя? — лицо зав пищеблоком сделалось страшным. Пожалуй, скажи ей сейчас, что били, и она пошла бы пешком в Улан-Удэ, наводить порядки в тамошних интернатах. И я бы не хотел оказаться на месте того, кто попался бы ей под тяжёлую и горячую руку.

— Нет, ну ты что, мам Зин, — рассмеялась обритая, похожая на мальчика, худенькая сероглазая девочка. — Я и сперва-то примерная была, слушалась хорошо, распорядок не нарушала, с Леной играла только. А потом, как товарищи из Че Ка проявили за мной интерес, так и вообще всё совсем хорошо стало. Мне пряник даже заведующая дала один раз, большой такой. Мы его с девочками в отряде четыре дня ели… Мам Зин, а Че Ка — это где?

— Да везде практически, — буркнул негромко Мухин, и продолжил значительно мягче. — А ты чего её по имени-то, зайка? Меня, вон, сразу батькой звать принялась, а ей всё «мам Зин» да «мам Зин». Магазин!

Алёна вздрогнула и распахнула глаза шире, глядя на него.

— Не пугай и не путай ребёнка! — сурово подняла бровь Плетнёва. — Дай ей хоть в себя-то чуть прийти. Пять минут как с ероплана, а уже давай учить!

— Правильно говорить а-э-ро-план, и мы летели не на а-э-ро-плане, а на самолёте, на самам настоящем! — тоном воспитательницы поправила девочка, подняв тоненький палец. — Теперь партия велит выпускать современные летательные ап-па-ра-ты, и советская авиация…

— Ну ладно, ладно, верю! — отмахнулась, не удержав улыбку, Зина. — Ишь ты, какая! Вся в батьку!

Взгляды, какими они обменялись с Мухиным, описать словами было трудно. Да и не требовалось этого.

— А ты, инструктор и лётный наблюдатель, змей летучий, чего замер? Искал же чего-то по карманам, вроде? Аль обронил? — смахнув незаметно слёзы с ресниц, озадачила она лётчика.

— А, ну так вот же! — он протянул серо-бежевую бумагу, на которой виднелись разводы химического карандаша и фиолетовая печать. — Всё чин по чину!

— Ну-ка, ну-ка, — она взяла лист, приблизив к глазам, близоруко щурясь. — Так, Мухина Алёна Евгеньевна. Эва как, а день рождения-то ты как вспомнила?

— А у нас в один день с дедушкой Лениным же, двадцать второго апреля! — с пионерским задором выпалила девочка, едва не встав на цыпочки.

— Ох ты ж, с самим Владимир Ильичом? — округлила глаза Зина, глянув на неё с гордостью.

— С ним! — совсем по-взрослому ответила Алёна, отрывисто кивнув.

— Ну хорошо. Отец — Мухин Евгений Александрович. Мать… Мать-то… Мухин, это чего⁈ — и снова взгляд её жёг.

— А чего? — выпятил грудь ас. — Ты там ниже читай! Мать — Мухина Зинаида Ивановна. Девичья фамилия — Плетнёва. Какие вопросы? Иль тебя надо было, как недобитых буржуев, через чёрточку прописать, Плетнёвой-Мухиной? Или Мухиной-Плетнёвой? И вообще! Кто в доме хозяин⁈

Он выставил кривую ногу, вызывающе глядя на Зину. Которая даже сидя была почти одного с ним, стоявшим, роста.

— Я! — прервал я так и не начавшееся несвоевременное гендерное неравенство. — И своей волей хозяина этого дома требую всем сесть и наполнить бокалы… или чего там у нас есть…

Окся подхватилась, молниеносными, как в операционной, движениями подавая с полок кружки, чашки и стаканы. Зина, принимая их не глядя, умудрялась как-то чуть ли не на слух наливать из чайников почти одновременно заварку из сушёной моркови