Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Тут совсем не так. Мне тоже не нравится это глупое и странное слово: «игра». Но сравнение с шахматной партией наиболее подходит. Только цена фигур иная. И их больше, гораздо больше, как и досок, на которых идёт сражение, как и игроков за ними. Но вариантов так же всего два — победить или проиграть.

Спорить было не с чем, «секретарь», полномочия которого если чем-то и ограничивались, то точно не территорией Куйбышевской области, говорил откровенно, чистую правду.

— И после того, как закончится эта война, как бы не уверяли нас газеты, наши и не наши, всё равно рано или поздно будет другая. Мир так устроен, Ваня: тех, кто, как ты или я, могут довольствоваться малым, становится всё меньше. Других, тех, кто хочет дотянуться до всего того, что можно присвоить, отнять или купить, наоборот больше. И поэтому войны на Земле будут длиться вечно. Кажется, даже если на всём земном шаре останется только два человека, они встретятся и непременно захотят убить или обобрать один другого. Особенно если один их них будет англичанином…

Игнатов потёр переносицу и веки жестом старого уставшего человека. Вдруг остро напомнив мне этим движением Горбатюка, там, на том берегу Днепра. На чужом теперь берегу.

— Наша цель — конечно, коммунизм. Но задачи у нас на пути к этой великой цели разные бывают. И твоя сейчас относительно простая: встретиться с двумя репортёрами и выслушать их, не перебивая и не убивая. Ты, наверное, вполне мог узнать от того же Березина о том, что действия Шульца координировали не только немцы. Там тоже без островных джентльменов не обошлось. Но ненавидеть их, в особенности ярко, вызывающе, напоказ — это, как ты говоришь, контрпродуктивно.

Тут я всё-таки подавился. Одно дело — понимать, что каждое твоё слово слышат, и совсем другое — что кто-то помнит их, все до одного.

— Попробуй, если получится, подумать о моей аналогии с шахматами. Глупо дуться на пешек, слонов и коней. Даже на ферзей глупо. Фигуры сами по себе не ходят. Я видел тех, кто после Туркестана люто ненавидел таджиков, узбеков, каракалпаков, уйгур, казахов и дунган. Часто не различая их, хотя это разные народы, с разной, пусть и схожей в чём-то историей. Видел и то, как в окопах под Смоленском эта ненависть стиралась, заменяясь на другую, к новому врагу. И те, кто клялся убивать казахов, шли с ними бок о бок в штыковую, делились последним куском. Фигуры собираются в разные комбинации, Ваня. Но их нельзя ненавидеть — это отвлекает от игры. Ненавидеть нельзя даже противника, потому что это мешает оценивать его, анализировать его действия и планировать свои, исходя из данных, полученных в результате анализа. Вы же, кажется, так же поступаете? Лаборатория исследует кровь или там мочу, врач смотрит на цифры и понимает, как лечить ту или иную болезнь?

— Да, похоже выходит, — я снова кивнул.

— Тогда у нас и работа, получается, почти одинаковая. Только твоего врага окончательно победить нельзя. Любой всё равно когда-нибудь помрёт, как бы умело его не лечили самые лучшие врачи. А моего врага победить можно и нужно. И я именно для этого с тобой тут, в темноте и на морозе, разговариваю, хотя мог бы, как ответственный работник, просто приказать. Я, Ваня, видел в жизни многое и многих. И уверился в том, что некоторым достаточно просто один раз объяснить. И им больше никогда не нужно будет приказывать.

Чёрная, непроглядно чёрная ночь над городом на стрелке Волги и Самары будто задержала дыхание. Застыл ветер в голых ветвях парка вокруг госпиталя, замерли едва различимые под яркими звёздами облака. Старый, взрослый и опытный человек, чекист и коммунист в тех, прежних, не извращённых за десятилетия, смыслах этих слов делился своей правдой и своей верой с тем, кто жил вторую жизнь подряд.

И правда у них была одна и та же. И песня, которой, наверное, тоже ещё не было, сама сорвалась с губ. Потому что подходила к этой ночи и к этому разговору, как никакая другая. О том, что заботы у всех нас, врачей, чекистов, милиционеров, красноармейцев, химиков и плотников, одинаковые, простые.

Жила бы страна родная — и нету других забот!

Снег пошёл как по заказу, как раз на припеве.

Пел я, конечно, тихо, и по поводу голоса своего никаких лишних мыслей не имел — не Кобзон, не Гуляев, не Богатиков. Мне, кстати, в исполнении Юрия Гуляева, да с ансамблем песни и пляски имени Александрова, нравилось больше всего. И слова были хорошими, правильными, пробиравшими до мурашек куда сильнее, чем ночной ветер января. И звезда, перечеркнувшая чёрное военное небо над Родиной, ушедшая в свой последний полёт, тоже была как по заказу…

— Спиши слова, — кашлянув, проговорил Игнатов. И неожиданно провёл подушечкой большого пальца под веком правого глаза. Оказавшись не железным, как Феликс.

— Хорошо, — пробормотал я, неожиданно для себя, старого тактического медика, смутившись.

— Талантливый ты парень, Ваня, — помолчав, продолжил «секретарь». — Говорят, талантливые талантливы во всём. Но я первый раз вижу, чтоб не врала эта поговорка. Всё больше ндравные попадаются, капризные да, мягко сказать, слабо адекватные. Или работают, как не в себя, или всю душу своими хотелками измотают: вынь да положь ему эклеров с марципанами, а иначе чёрта с два он план выполнит…

Кажется, он говорил о ком-то вполне конкретном, судя по складке между бровями.

— Ты другой. Насчёт работать как не в себя у тебя, конечно, проблемы те же, характерные, но в остальном — уникум, да. Но вот так, чтоб и в хирургии, и в фармацевтике-фармакологии этих, и броневик поджечь, и под пули встать, и людей таких вокруг себя собрать…

Ветер, что сдул, кажется, ту самую звезду с неба, упавшую где-то на западе, может, над самой Москвой, плёл из снежинок замысловатые узоры. А я пытался разгадать, какие узоры плёл вокруг меня этот странный, но безусловно сильный, невероятно сильный и могущественный человек. Тщетно, конечно, пытался.

— Пашешь, как про́клятый, будто у тебя ещё одна жизнь запасная где-то лежит, — негромко, не глядя на меня, проговорил Игнатов. Но я не был уверен в том, что он не заметил, как я вздрогнул. — И всё ведь получается, или почти всё.