Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— Про мужа ничего не знаю, не спрашивал.

Лена оглянулась, но Инны видно уже не было.

— И где она теперь живёт?

— Комнату вроде нашла; работает в артели. С пропиской, говорит, помогли.

— В какой артели?

— Лен, ты что, ревнуешь?

Она едва не уронила лопату.

— Дурак!

И первой полезла в подвал.

Я усмехнулся и полез следом.

Подвал оказался забит хламом едва ли не до потолка.

Старые шкафы, ящики, рассохшиеся стулья, доски, ржавые вёдра, трубы, кипы пожелтевших газет, невесть как здесь оказавшиеся; всё это предстояло вытащить во двор, рассортировать, то, что ещё могло пригодиться, сложить отдельно, остальное — на выброс.

Поначалу Ленка со мной вообще не разговаривала, минут пять; но я видел, что её буквально распирает — и не ошибся.

— Саша, а откуда ты знаешь, что её Инной зовут?

О, женщины.

— Она мне сама сказала. Что зовут Инной, сын Корней, приехала к тётке из Острова. Вот и всё; документов я у неё не проверял.

— А следовало бы, — проворчала Ленка. — Время военное, всё может случиться… и приехать кто угодно может…

— Ну и что?

— А то. Петельникову сообщить надо.

— Лен, ты спятила?

— Ничего я не спятила! Всё, всё проверить надо — откуда она приехала, зачем и почему, к кому именно, почему одна, где муж, как на работу устроилась, почему ей так быстро прописку сделали!.. И особенно, — добавила она с убийственной серьёзностью, — почему она сразу к тебе приставать стала!..

Я вспомнил Инну, её смертельно уставшие — и, почти уверен, не только и не сколько от работы глаза.

Не просто так они добрые, Саша.

Балаган этот мне изрядно надоел.

— Лен, тебе простыми словами объяснить, в чём тут дело? Или сама догадаешься?

Тон мой изменился, и Ленка сразу же ощетинилась, словно ёжик.

— Чего тут догадываться⁈

— Того. Ты не знаешь, чем молодой и красивой девушке, от немцев бежавшей, приходится тут расплачиваться, чтобы, да, быстро прописку сделать?

Даже в полутьме подвала видно было, что у Ленки кровь прилила к щекам, да так, что она вся заалела.

— Или деньгами, — продолжал я, — или, прости, собой.

— О-ой!

— Не ойкай. Поставь себя на её место. Тебе немного за двадцать, у тебя ребёнок, мужа, скорее всего, нет. Прижила малыша… неважно от кого. И вот к твоему городку подходят немцы. И, скорее всего, немцы тебя изнасилуют и убьют, а, может, и твоего сынишку. Что ты сделаешь, а, Лен? На что ты пойдёшь, чтобы сына спасти?

Ленка замолчала.

И до самого конца работы не проронила ни слова.

Друзья, встретились с Ником Перумовым и обсуждали Микробиолога. Выложил нашу фото в своем авторском канале. Там будет много интересного! Присоединяйтесь!

Ссылка на Макс: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

или кому удобнее ТГ: https://t. me/gurovbooks

29 июня 1941 года

В воскресенье я проснулся поздно, часы показывали уже без четверти восемь. В прошлой жизни без четверти восемь утра воскресенья — это несусветная рань, для нынешней же — я проспал.

На кухне звякала посуда. Мама что-то говорила Лизе, та отвечала, отец уже сидел за столом с газетой.

Я быстро умылся, оделся и вернулся в комнату за тетрадью — продолжать планировать развитие опытов.

На комоде я заметил альбом — большой, основательный, в синей обложке.

Наверное, его вчера смотрела Лиза — то-то она после ужина искала что-то среди фотографий, сердито шуршала страницами и дважды спрашивала мать, куда подевался снимок их класса.

Альбом был раскрыт, корешком вверх; за такое обращение Лизе непременно бы досталось. Я потянулся закрыть его и поставить на место, пока никто не видит, но тут из альбома выскользнула одна фотография, бабочкой спланировала на пол.

Я нагнулся, поднял.

На снимке была наша семья.

Отец сидел на стуле, мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Лиза — в светлом платье, с огромным бантом в волосах. И я сам — то есть нея́, а Саша Шереметьев — совсем молодой, худой, в белой рубашке.

Я смотрел на фото и вдруг осознал, что уже его видел, много лет назад, в совсем иной и тоже безвозвратно ушедшей жизни. Да, похожая фотография хранилась у бабушки…

Я вгляделся пристальнее.

Нет, не такая, это та сама; она хранилась между фотографией прадеда в солдатской форме и неизвестной мне женщины с младенцем на руках.

Только там снимок был совсем другим — пожелтевшим, выцветшим, с надломленными углами и многочисленными потёртостями.

Лица почти исчезли; особенно плохо было видно стоявшего с краю юношу, а, может, и подростка.

Когда-то давным-давно, ещё в школе, в семидесятые, я как-то спросил у бабушки, кто это.

Бабушка долго смотрела на фотографию.

— Родственники наши дальние, Шереметьевы. Они до войны в Ленинграде жили.

— До войны? А потом?

— А потом блокада, — негромко сказала бабушка. — Нас с дедушкой эвакуировали, а они остались. И все погибли.

Я до сих пор помню движение её морщинистых рук, когда она переворачивала страницу.

И я сейчас смотрел на это фото, и думал — когда они умерли? Я ведь неплохо знал историю блокады, знал нормы, знал числа смертности.

А когда умерли вот эти люди, которые теперь мои мать, отец и сестра, подаренные мне вновь — я не знал, потому что в моём времени это уже было утрачено.

Все погибли в блокаду — и всё.

То есть это и впрямь те самые Шереметьевы.

Я медленно и осторожно положил фотографию обратно, закрыл альбом с аккуратностью кардиохирурга, оперирующего на открытом сердце — и вышел на кухню.

Они сидели там за столом, все трое.

— Саша, ты чего стоишь? — спросила мать. — Садись завтракать, ты же на работу небось собираешься?

— Собираюсь, — кивнул я и сел на табурет.

И был у нас обычный семейный завтрак — ну, не совсем обычный, потому что за окном было воскресенье 29 июня, и позади была первая неделя войны.

Я смотрел на Лизу и думал, что её надо эвакуировать.

Не сегодня и не завтра, конечно — я помнил, что летом сорок первого детей вывозили из Ленинграда не только на восток, но и в районы области, куда очень скоро пришли немцы. Помнил и Лычково, где в середине июля немецкая авиация разбомбила поезд с ленинградскими детьми.

Значит, отправлять Лизу