Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

— Мартын, остаешься за старшего! — бросил я через плечо, выбираясь на твердую землю. — До заката чтобы этот участок закрыли, проверю лично.

Я тяжело ковылял с костылем вслед за посланным за мной бойцом. Я прекрасно понимал, зачем Белый собирает людей: нам позарез нужна была зенитка. Без неё разросшийся лагерь оставался беззащитным перед немецкими «рамами» и бомбардировщиками, которые в любой момент могли срисовать стоянку с воздуха.

Время близилось к полудню, и в лесу стояла изнуряющая жара. Палящие лучи пробивались сквозь густые кроны деревьев, ложась на землю слепящей рябью. Наш лагерь уже мало-помалу обретал обжитой вид: вырисовывались глубокие землянки, ребята успели расширить санчасть, почти достроили баню. Неподалеку дымила железная бочка, в которой пропаривали одежду от вшей.

Когда я наконец добрался до штаба, откинул плотный полог и шагнул под просторный навес из плащ-палаток, воздух внутри показался по-летнему густым и неподвижным. Оглядевшись, я сразу всё понял: Белый втайне от остального лагеря собрал здесь только отобранных для дела бойцов.

Белый стоял у массивного пня, на котором была аккуратно разложена крупномасштабная карта участка железной дороги. Рядом с ним находились самые проверенные люди отряда: хмурый Ковалёв, подрывник Журавель с торчащим из-под кепки непослушным чубом, молчаливый Семён и еще пара опытных партизан.

Чуть поодаль, прислонившись спиной к толстому опорному столбу, застыл Лебедев. В руках у него находился раскрытый блокнот, однако он почти не смотрел в свои записи, предпочитая внимательно, с хищным прищуром изучать собравшихся людей — особенно новичков, явно сканируя и запоминая каждое их движение.

Я тяжело опустился на свободный чурбак, прислонив костыль к колену. Напротив меня, чуть сбоку, сидели Трофим, Войцех и Николай. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке: опытные бойцы поглядывали на них с тяжелым, откровенным недоверием, отчего атмосфера ощущалась напряженной.

Белый коротко обвел взглядом собравшихся и ткнул огрубевшим пальцем в карту. Лицо командира было хмурым и сосредоточенным, брови сурово сошлись на переносице.

— Значит так, мужики, — заговорил Белый, опершись кулаками о пень. — Задача у нас такая: взять спаренную зенитку с железнодорожной платформы и утащить её к нам в лес. Выступаем завтра на рассвете. Идет состав обеспечения, расписание у них строгое. Вот здесь, — он снова постучал по карте, — на четырнадцатой версте, перед мостом через ручей, есть крутой поворот. Там состав сбрасывает ход, плетется километров пятнадцать в час. Зенитка у них всегда в середине торчит, на открытой платформе. А прямо перед ней — теплушка с охраной, рыл десять-двенадцать.

— Погоди-ка, командир, — хмуро подал голос Ковалёв. — А как мы её до болот попрем? Там же спаренная, два ствола, броневой щиток, станина тяжеленная. В ней весу с полтонны будет, не меньше. На горбу, что ли, с насыпи потянем? В первой же грязи и сами ляжем, и железо это утопим.

Под навесом недовольно зашумели. Партизаны переглядывались, явно поддерживая Ковалёва.

— На себе потащим, — жестко отрезал Белый. — Навалимся всем скопом и потащим.

— Целиком не уволочем, — я поудобнее перехватил костыль, привлекая к себе внимание. — Завязнем сразу. Насыпь крутая, а немцы с ближайшей станции подкрепление на дрезине минут через сорок пришлют, не успеем.

Белый перевел на меня тяжелый взгляд, мрачно свел брови к переносице:

— И что предлагаешь?

— Там наверняка немецкая двадцатимиллиметровка стоит. Если спаренная — значит зенитный автомат, «флак». У немцев это оружие разбирается почти без ключей, для пехоты. Там всё на стопорных пальцах и защелках. Выбить штифты — и стволы с казенниками скидываются за одну минуту, там килограммов по шестьдесят-семьдесят в каждом. Щиток тоже снимается. Самое тяжелое — это лафет и тумба.

Я обвел взглядом притихших мужиков и продолжил:

— Целиком её с платформы сбрасывать нельзя — погнете прицелы или стволы. Разбирайте прямо там, на платформе. Стволы на плечах потащите. А внизу, у подлеска, надо заранее волокуши из крепких жердей сбить. Лафет скинете с насыпи и погрузите на волокуши — и можно конной тягой в чащу. Только как у нас с лошадьми?

— Лошадьми обеспечим, — тут же коротко произнес Лебедев. — У Тарасова возьмем, тут неподалеку отряд его стоит.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Лошадей в лесу привяжете до поры. По частям и вытянете, пока охрана очухается.

Белый на мгновение замолчал, прикидывая в уме вес и время, затем удовлетворенно кивнул.

— Дело говоришь, Степан. Сделаем волокуши. Инструмент всё равно возьмем, мало ли что там заклинит. И пару тягловых лошадей заранее в подлеске спрячем.

Ковалёв молча выслушал это, опустив глаза, и только коротко кивнул: такой расклад его явно устраивал больше. Журавель уже прикидывал что-то в уме, чуть шевеля губами.

— Теперь давайте по порядку, — Белый обвел взглядом людей. — Журавель, Семён. Вы на подрыве. Закладываете тол на рельсах перед поворотом, прямо в стык.

— Сколько тола брать? — хрипловато перебил Журавель. — Состав-то с горючим бывает. Если рванёт цистерна — нам самим мало не покажется, сгорим к чертям.

— Три шашки, не больше, — ответил Белый. — Нам не нужно рвать паровоз в клочья. Нам нужно пустить его под откос. Вагоны должны сойти с рельсов и сбиться в кучу, но платформа с зениткой обязана устоять. Вы бьете первую колесную пару локомотива, дальше инерция сделает всё сама. Заложили, отошли на полсотни метров в лощину, ждете.

Лебедев шевельнулся у опорного столба.

— По времени что? — спросил он.

— Выходим завтра на рассвете. Идти далеко, по болотам, так что к железке выйдем только к утру следующего дня, — прикинул Белый. — До десяти обустраиваемся, маскируемся. Эшелон ждем примерно в полдень. Сразу после подрыва вступает группа прикрытия. Ковалёв!

Ковалёв поднял тяжелый взгляд.

— Слушаю.

— Ты берешь Петра, Захара и… — Белый повернулся к новичкам, остановив цепкий взгляд на поляке. — Войцех, пойдешь с ними. Будешь вторым номером у Ковалёва, на подносе патронов. Делаешь всё, что он скажет, беспрекословно.

Поляк, ни хрена не понимающий по-русски, уловил из всей этой тирады только свое имя. Он растерянно заморгал, переводя напряженный, непонимающий взгляд с командира на Ковалёва, словно силясь угадать, чего от него хотят. На всякий случай он неуверенно кивнул. Лицо у него оставалось настороженным, но я, сидя сбоку, заметил, как он стреляет глазами по сторонам. А затем он сделал странное движение головой и обреченно вздохнул.

Он ни черта не понимает в деталях. Да оно и понятно, языка-то не знает. Но суть явно уловил. Просто ловит интонации, читает по лицам и уже принял, что его ставят под пулеметы.

Белый, не обращая внимания на его заминку, продолжил говорить:

— Ваша позиция — на высотке над путями. У вас