Рождение Колосса - Денис Старый

Почти тридцать лет принц жил в твердой уверенности, что он — единственный законный сын своего отца. Ну, может быть, в глубине души он и допускал мысль, что многочисленные европейские слухи про легендарную любвеобильность Августа Сильного не совсем беспочвенны, но одно дело слухи, а другое — официальное признание.

И тут, как гром среди ясного неба — прям грамота-признание Бориски своим сыном — правящий монарх во всеуслышание объявляет, что у него есть бастард. Да, пусть этот внебрачный сын де-юре не претендует ни на саксонскую, ни на польскую короны. Пусть он не имеет прав на основное наследство. Однако отныне он — официально признанный сын своего отца, облеченный властью, славой и родством с русским императором.

— Ваше Императорское Величество… — принц нервно сглотнул, пытаясь сохранить лицо. — Вы, верно, хотите мне прозрачно намекнуть на то, что если я не соглашусь на ваши условия, то вы без труда найдете другого исполнителя? Того, кто уж точно сделает всё так, как вы ему прикажете? Я сомневаюсь, что подобное возможно, чтобы бастард стал во главе Польши, к примеру. Но судя по всему, вы намерены рвать в клочья неписанные, да и те, что на бумаге, правила европейской дипломатии. Сила берет верх над порядком?

— Сила — и есть порядок! — отвечал ему я.

— Тогда нужен ли я вам?

Надо же, какую догадливость проявил Фридрих Август. Я лишь неопределенно пожал плечами, не подтверждая и не опровергая его слова. Пусть думает, что хочет. В подобных дипломатических играх такая таинственность и зловещая двусмысленность всегда играют только на пользу. Пусть у будущего короля работает фантазия, пытаясь разгадать, что именно я скрыл за этими недомолвками.

На самом же деле я всерьез задумывался о том, что, возможно, и впрямь стоило бы начать активнее разыгрывать карту Морица Саксонского — Борьки нашего, Августовича. Фигура получалась крайне перспективная. Человек он молодой, дерзкий, а его полководческая слава сейчас гремит по всей Европе. Все-таки основные лавры победителя в шведской кампании и этот безумный, бесшабашный, авантюрный Ледяной переход через Ботнический залив европейская молва приписывает прежде всего ему.

Признаться, в глубине души мне даже было немного обидно осознавать, что я в этой истории славы как-то вовсе выпал из обоймы. Как будто бы русский император никакого отношения к шведским делам не имел, а только лениво махал рукой из столицы, указывая, в каком направлении двигать полки. Ну да ладно. Мне нужна империя, а не дешевые панегирики.

На руку нам сейчас играло и то, что и турки, и французы (которые, пусть и в крайне урезанном, скрытом формате, но всё же помогали Османской Империи военными советниками), откровенно боялись Морица Саксонского. Они ждали от него каких-нибудь безумных тактических операций, которые по всем законам военного искусства казались просто бессмысленными и невозможными. И мы будем всячески подкреплять это пугающее реноме. Пусть у его корпуса будет лозунг: «Там, где мы — там победа». И да простят меня морпехи из будущего.

Вскоре двери моего кабинета распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошел граф Флеминг — командующий тем самым экспедиционным войском, которое прибыло мне на помощь от моего венценосного брата, короля Польши и по совместительству курфюрста Саксонии.

Справедливости ради стоит сказать, что Август Второй не оставил меня без реальной помощи и не прислал отряд лишь для номинального присутствия. Напротив, старый интриган видимо хотел показать, что он и сам еще не лыком шит. Потому сейчас под моим стратегическим началом находился превосходный корпус из двенадцати тысяч свежих воинов.

Для понимания всей ценности этого дара нужно знать сухие цифры: вся регулярная армия Саксонии насчитывала от силы тридцать пять — сорок тысяч солдат и офицеров. Отдать почти треть армии союзнику — это жест. В корпусе, который по численности все же скорее дивизия, были и польские войска. Две хоругви отжитых, ретроградных, польских гусар. Хотя, я был уверен, что использовать этих, закованных в латы, воинов при некоторых обстоятельствах — очень даже можно.

Что же касается в целом польских войск, то в Речи Посполитой буквально недавно, и десяти лет не прошло, как Сейм начал безжалостно урезать армию. Шляхта просто не могла и не хотела полноценно кормить своих солдат. Никаких военных реформ там не проводилось, поэтому польское войско сейчас представляло собой скорее неорганизованную разбойничью шайку, чем регулярную европейскую армию.

Так что саксонские пехотинцы и драгуны — вышколенные, дисциплинированные, одетые с иголочки солдаты и офицеры графа Флеминга — были для нашего предстоящего турецкого похода весьма и весьма ценным приобретением.

В Киеве уже собирался корпус Бориса Саксонского. В крайне урезанном составе, все же была необходимость большую его часть оставлять в Швеции, в том числе, чтобы у Дании не возникло желание, пользуясь случаем отвлечения России на юге, начать действовать и оттяпать себе юг Швеции. Но лучших бойцов Борис Августович привел с собой и даже совершил беспрецедентный переход. За двадцать дней умудрился прибыть в Киев.

— Итак, господа, что мы имеем с этим долгожданным пополнением… Корпус из восемнадцати тысяч штыков и сабель под командованием Бориса Августовича Саксонского и двенадцать тысяч человек в корпусе под командованием фельдмаршала Флеминга. Первое, что нам жизненно необходимо решить прямо сейчас, — это утвердить, кто же будет осуществлять общее оперативное командование этим объединенным соединением, — произнес я и в упор, не мигая, посмотрел на Флеминга.

Это был уже старый, глубоко больной и уставший человек. При взгляде на него складывалось стойкое ощущение, что ему бы последний год, ну максимум два своей жизни, лучше провести где-нибудь в покойном кресле у камина, рассказывая внукам о былых заслугах и, возможно, неспешно диктуя мемуары.

Но нет! Дрезден назначает этого престарелого, задыхающегося фельдмаршала командовать корпусом, которому в грядущей кампании предстоит крайне быстро перемещаться и воевать отнюдь не так, как привык за свою долгую кабинетную и плацевую карьеру саксонский военачальник. Что это? Тонкий саботаж со стороны моего союзника? Мол, чтобы русский царь не искал легких путей и помучился с нерасторопными генералами?

То, как уже научился воевать наш Мориц — он же Борька — с теми легкими и мобильными войсками, что были у него в наличии, требовало совершенно иного ритма. Мышление старого вояки, физически и морально не способного принимать тактические новшества, будет только губительно для общего