Рождение Колосса - Денис Старый

— Бах! — хлестко ударил с фланга далекий штуцер меткого стрелка. Еще один бросившийся на Овцына абориген споткнулся на полном ходу, зарывшись лицом в песок.

Раздались гортанные, надрывные крики — уже не приказы вождя, а скорее вопли отчаяния и боли. Оставшиеся на ногах туземцы, подхватывая раненых, начали медленно пятиться к густой зелени джунглей. Они уходили неохотно, не опуская оружия, то и дело бросая на незыблемый строй русских солдат полные дикой, первобытной злобы взгляды.

— Держать линию! Ждем! — хрипло скомандовал Овцын, не опуская дымящегося пистолета.

В неподвижном, влажном воздухе тяжело висел кислый запах сгоревшего пороха и солоноватый дух свежей крови. В таком напряжении, не расслабляя мышц и не опуская ружей, отряд простоял еще минут двадцать. Лишь когда несколько опытных егерей осторожно приблизились к кромке леса, прислушались к звукам джунглей и условным знаком показали, что враг окончательно растворился в чаще, напряжение спало.

— Да уж, натворили мы делов… — тяжело выдохнул Дмитрий Леонтьевич, вытирая клинок шпаги о чистый лоскут ткани. Дипломатическая миссия началась с большой крови.

Убрав оружие в ножны, он развернулся и медленно подошел к спасенной девушке. Она сидела на песке, сжавшись в комок, словно затравленный пушной зверек, и неотрывно смотрела на высокого, пропахшего порохом «бледнолицего» воина. Зло. Остро. Непримиримо. Вот только на самом дне этих огромных, темных глаз плескалось еще кое-что, заставившее сердце Овцына пропустить удар…

Киев. Летняя резиденция

5 июля 1726 года

— Принц! Вот уж кого я действительно искренне рад здесь видеть, так это вас! — воскликнул я, шагнув навстречу и крепко, по-русски, заключая в объятия опешившего от такого напора гостя. Троекратный поцелуй окончательно сбил с него спесь европейского политеса.

Фридрих Август Саксонский. Именно этот человек прибыл ко мне сегодня на закрытую аудиенцию. Наследник саксонского курфюршества и, при правильном розыгрыше политических карт, весьма вероятный будущий король Речи Посполитой. Он был той фигурой, которая меня должна заботить больше, чем уже его папочка. Болезненный, вот-вот и преставится, Август Сильный.

Так что, когда я узнал, что с саксонским корпусом, который в рамках союзных отношений все же прислал Август II, ну и чтобы не платить по долгам, которые я ему все время предъявляю… мне кажется, что именно это главная причина, почему тут саксонцы и немного поляков… Узнал, что прибыл Фридрих Август, обрадовался. Есть у этого человека немало слабых мест, способных усилить в будущем Россию.

— Ваше Величество, я также безмерно счастлив лицезреть вас, — учтиво, но с легкой заминкой ответил Фридрих Август, поправляя кружевной жабо. — Но позвольте узнать… в чем же кроется причина столь бурной радости при встрече со мной?

В общении с сильными мира сего — или с теми, кому только предстояло примерить корону, — я давно научился читать между строк. Опыт обеих моих жизней стал здесь великолепным подспорьем. Я безошибочно улавливал в его голосе эти тонкие нотки настороженности и скрытой тревоги. Он уже понимает, что все неспроста и его будут играть.

Важно еще дать понять этому молодому мужчине, что если и не я «играть» его буду, то это обязательно сделают другие. Фридрих Август — это не та фигура, которая может самостоятельно решать, что делать. Так что лучше уж я буду его аккуратно подвигать в нужном мне направлении, чем кто иной, но топорно. А ласково вербовать Фридриха Августа не получится, я не позволю.

— Не думайте, принц, что моя радость продиктована исключительно прагматичным расчетом, — я с улыбкой указал ему на кресло, — и вызвана лишь тем, что вы привели с собой два превосходных драгунских полка, саксонскую пехоту, великолепную легкую полевую артиллерию и полк кирасир. И тем, что, пусть неофициально, но де-факто, именно вы сейчас являетесь командующим польско-саксонским войском, которое прибыло в рамках нашего союза на помощь, чтобы окончательно решить «турецкий вопрос». Вы мне симпатичны и как человек. Нам предстоит с вами жить… ну или с моим наследником. И лучше уж заручится правилась общежития загодя.

Его отец, Август II Сильный — политический игрок, которого я не мог назвать ни преданным другом, ни заклятым врагом — и не друг и не враг, а так… Он в последнее время сильно сдал. Даже дамочек меняет не чаще, чем раз в неделю.

Легендарная физическая мощь уходила, и теперь старый интриган бросал все ресурсы на то, чтобы удержать польский престол для своего отпрыска. Единственного признанного сына, несмотря на то, что бастардов там… более двух сотен. И еще только один бастард признан сыном, это Борька-зятек.

Признаться честно, оценивая ситуацию холодно и рационально, я до сих пор не мог до конца понять, на кой черт этому саксонскому семейству сдалась эта беспокойная, вечно бунтующая шляхетская вольница. Чего они за Польшу держатся так цепко, порой даже проглатывая унижения от Сейма.

Тем более что в самой протестантской Саксонии подданные так и не переварили демарш своего наследника: принц внезапно взял и перешел в католичество. Мотив был прозрачен — только ревностный католик мог возложить на себя корону Польши. Но подобное пренебрежение верой даже в наши циничные времена не вызывало уважения. Да, Европа стала чуть более толерантной после кровавой мясорубки Тридцатилетней войны, когда католики и протестанты резали друг друга тысячами, но менять Бога ради трона… Это оставляло неприятный душок.

— Давайте начистоту, Фридрих Август, — я налил в кубки легкого вина. — Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы — король.

В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский — нынешний мой зять.

В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус