Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров
— Далеко до перелеска? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.
— Дальше, чем хотелось бы! — огрызнулся Зимин. — Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…
Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана — рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.
Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что — то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо — зелёные пятна. Но немцы все — таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.
«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов — ведь оттуда видимость гораздо лучше.
Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.
Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где — то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.
— Одного ранил! — крикнул я.
— Хорошо! — оживился Зимин. — Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!
Слева треснул его автомат. Зимин, не стал экономить патроны, и дал длинную очередь. После его выстрелов солдаты в цепи присели. Огонь с их стороны резко стих. Потом, через несколько секунд, когда прозвучала команда офицера, стрельба, конечно, возобновилась, но уже не была такой плотной. Я не видел всей дороги, но по звукам понял: часть немцев залегла на обочине.
Тогда я резко привстал и влупил весь остаток магазина по самым храбрым (или самым глупым) — которые продолжали стоять, дергая затворы «Маузеров». Свалились сразу двое или трое. Снова раздались крики боли и ярости.
Огонь со стороны противника стал редким, каким — то нервным, неприцельным. Немцы больше не могли расстреливать нас, как в тире.
— Получили, суки! — удовлетворённо прошипел Зимин, отползая в сторону. — Вот так и будем жить!
Жить так совершенно не хотелось. Лежать в пшенице под убойным огнём, слушать немецкие команды и ругань, пытаясь выиграть секунды очередями из автоматов — занятие не из тех, к которым человек может привыкнуть. Но другого занятия у нас не было. Перелесок впереди оставался далёкой тёмной полосой, и добраться до него бегом или ползком под прицелом почти двадцати карабинов было невозможно.
Но тихонько лежать, в надежде, что им надоест и они уедут — значит полностью отдать инициативу. Рано или поздно они пристреляются.
Оставалось всё время смещаться, путать следы, стрелять в ответ, заставлять их прятаться, искать момент для рывка, если бог даст нам такой шанс.
Началась смертельная игра: привстать, дать очередь, упасть, откатиться как можно дальше в сторону. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…
— А ведь они в поле не лезут, — прошептал я в какой — то момент, больше самому себе, чем Зимину. — Боятся?
— А чего им лезть? — сержант оказался неподалеку и услышал. — Они видели, что нас всего двое. И думают, что мы никуда не денемся.
— А мы денемся? — нервно улыбнулся я.
— Денемся, — буркнул Зимин. — Или очень их расстроим перед смертью.
— Хороший выбор, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в злобной ухмылке.
— Другого нет, — отрезал сержант. — Давай, не спи, Вовка, двигайся.
— Да, двигаюсь я, твою мать…
И снова: привстать, дать очередь, упасть, откатиться. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…
Хорошо, что патронов пока хватало. Я израсходовал всего три магазина и начал четвертый. Немцы окончательно выдохлись — по нам стреляли, судя по звукам, всего пять или шесть человек. Остальные укрылись за грузовиком и не отзывались на крики офицера: «Aufstehen! Feuer!»
Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну — две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат — нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.
— Кажись, сдулась немчура поганая, — прошипел Зимин. — Ссссукииии…
Он нагло встал в полный рост, как — то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.
— Всё, Вовка, побежали к перелеску! — с довольным видом громко сказал сержант. — Ты, главное, бинокль не потеряй, — добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.
— Я с ним уже почти породнился, — проворчал я. — Если выживу, попрошу Недвигина дать ему имя.
— Назовёшь «сукин сын», — мрачно усмехнулся Зимин. — Подходит к обстановке.
Я пошарил по груди и с ужасом, которого не испытывал десять минут назад, когда по нам лупили из двадцати стволов, понял: чехла нет! Видимо, старый потертый ремешок оборвался где — то во время наших «гимнастических» кульбитов.
Я приподнялся и огляделся вокруг. Зимин увидел мое лицо, «пустую» грудь, догадался обо всем и выругался сквозь зубы.
Внезапно немцы дружно выстрелили из — под кузова. Сержант едва успел в последний момент рухнуть наземь. Пули ударили по месту, где он был секунду назад, срезая колосья, будто невидимый косарь.
Я пополз назад по своим следам, прекрасно понимая, что творю дичайшую глупость. Локоть, колено, грудь, снова локоть. Земля. Пыль. Сломанные стебли. Автомат перед собой.