Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Работать мне пришлось тем, что нашлось в богатом доме, покуда не приехали свои. Соль и тёплая вода пошли на рвотное, угли из камина я растёр и просеял через холст, а крепкий чай в этом веке заваривают так, что им впору красить забор, и тут это оказалось кстати, ибо чай подгоняет уставшее сердце.

А между делом я объяснял себе то, что и так знал. Руки работают вернее, когда голова при этом считает.

Наперстянка есть лекарство редкой силы. В моём веке из её листа делали дигоксин, и всякий больной с хронической сердечной недостаточностью знал, что это за препарат. Практически каждый, за редкими исключениями.

Наперстянка замедляет сердце и делает удар полнее, и именно ею я держал Петра Кузьмича с самой осени, когда у него ночью зашлось сердце.

Беда её в том, что мера у неё узкая. Чуть меньше, и она не работает вовсе. Чуть больше, и пульс валится, накатывает тошнота, а огни свечей начинают отдавать жёлтым и обрастают венцами. Ещё больше, и сердце просто останавливается.

Ровно эту картину я разбирал месяц назад у подрядчика Лобова, который травил себя сам, чтобы не идти на допрос к брату. Тогда я сам задал ему вопрос про венцы вокруг свечей и по ответу всё понял.

Нынче вечером эти же слова сказал мне барон.

— Пётр Кузьмич, пейте. До дна, не жалейте себя, — говорил я, хотя давал пока что обычную воду.

То ли будет потом!

— Гадость… — выговорил он.

— Гадость изрядная, Пётр Кузьмич. Пейте.

Рвало его тяжело и долго, и я держал ему голову, а Дарья Гавриловна держала таз и не отвернулась ни разу.

Настасья Петровна работала рядом.

Ей я велел считать вслух время между приёмами угля и следить за часами, и она делала это ровным голосом, не сбиваясь, хотя ей было столько же страшно, сколько и всем. Когда понадобилось перевернуть барона на бок, она подхватила отца под плечо раньше, чем я успел сказать. Когда я потребовал холста, холст оказался у меня в руке через полминуты.

Ни одного лишнего вопроса за всю ночь я от неё не услышал. Это я отметил и запомнил, а думать об этом решил после.

Хуже всего сделалось часу в третьем.

Пульс, который держался на сорока, пошёл вниз и встал на тридцати шести, и удары его сделались такими, что я ловил их пальцами по одному. Я считал вслух, по своим часам, и слышал, как за спиной перестали дышать.

В моём веке в эту минуту в вену пошло бы противоядие, и всё кончилось бы через четверть часа. Здесь противоядия не изобретут ещё полтора столетия. Здесь у меня были уголь, вода, воздух и время.

Тогда я сел на пол рядом с ним и стал с ним разговаривать.

Про Сергея, который нынче командует людьми в дыму. Про Митю и Николеньку, которые наверняка уже спят. Про все наши дела, в которых он выступал в роли инвестора. Хоть слова этого здесь пока что никто не знал.

Я нёс всё, что приходило в голову, лишь бы он держался за мой голос. Человеку в таком состоянии очень легко перестать цепляться.

Барон слушал и раз в минуту шевелил пальцами, показывая, что слышит.

К четвёртому часу приехал Никитин с моей сумкой, а следом человек от Лемке с рвотным и с углём, и стало полегче.

К рассвету пульс поднялся до сорока восьми. К тому часу, когда в окна пошёл серый свет, до пятидесяти двух.

Барон открыл глаза, поглядел на меня мутно и сказал вполне разборчиво.

— Трубку.

Вот тут я и понял, что вытащил его.

Дарья Гавриловна дождалась, пока я выйду в соседнюю комнату, и вышла следом. Стояла и молчала, а после спросила прямо, глядя мне в лицо.

— Михайло Алексеевич. Скажите мне правду. Его убивало ваше лекарство?

Соврать ей было бы и легко, и подло разом.

— Моё, Дарья Гавриловна. Из моей склянки, с моим ярлыком. Только в склянке этой было не то, что я туда налил.

— Стало быть…

— Стало быть, кто-то это сделал, и я непременно узнаю, кто именно.

Она постояла ещё, кивнула и ушла к мужу, ничего больше не сказав.

Иные генералы за такую выдержку отдали бы половину своих орденов.

За склянкой я пошёл сам, в то же утро. В дом Бутурлиных.

Покуда в кабинете никого не было, я остановился на пороге.

Дверца шкафа стояла отворённой, и на месте замочной петли я увидел щепки и свёрнутую набок дверцу. Шкаф вскрывали грубо, чем-то вроде отвёртки или узкого долота.

Замок на шкафу всё-таки стоял. Барон, поворчав тогда на мою мнительность, велел его поставить и мне об этом не сказал ни слова, чтобы не признавать мою правоту вслух.

Склянку я нашёл на месте, на второй полке, там, где ей и положено стоять. Ярлык мой, почерк мой, пробка притёрта, всё ровно так, как я оставил.

Пробу я сделал тут же, на подоконнике, теми средствами, что были при мне. Крепость выходила втрое против прописанной, и ошибки тут быть не могло.

И вот тогда я задал себе вопрос, который сперва показался мне глупым.

Зачем ломать шкаф?

Если хотели отравить барона… Не проще ли было сделать это иначе?

Наперстянка не редкость. Сушёный лист есть у всякого аптекаря, стоит он дёшево, и никто не станет лезть в чужой дом с долотом ради того, что можно купить.

Ответ пришёл ко мне через минуту.

Отравителю не нужен был яд. Яда в этом городе довольно на любой вкус.

Ему нужна была именно эта склянка, с моим ярлыком, с моим почерком и с моей мерой на боку. Купи он наперстянку в аптеке, покупка легла бы в аптечную книгу, а барон умер бы от неизвестной причины, и всякий сказал бы, что старика хватил удар. Никакой пользы.

А так барон умирал бы от лекарства Салтыкова. При сотне свидетелей, посреди вечера, устроенного в пользу заведения Салтыкова. И к утру весь Петербург повторял бы одно и то же. Молодой лекарь уморил своего патрона собственным зельем.

Значит, барон Бутурлин им был не нужен вовсе. Он оказался просто удобен, будучи стар и хвор сердцем. К тому же — находился под моим наблюдением.

Целью было моё имя, и бить в него собирались через людей, которых я лечу.

* * *

За Рогатку я приехал уже