Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Сарай стоял чёрный, крыши на нём не было вовсе, задняя стена прогорела насквозь, и от него ещё тянуло горячим. Двор был мокрый и затоптанный, всюду валялись багры, вёдра и обгорелые доски.

Ртищев встретил меня у ворот, чумазый, с обгоревшим краем плаща, и доложил коротко, как докладывают старшему офицеру, хоть я таковым и не являлся.

Все были живы. Кондрата вынес Сергей Петрович на себе, Устина вынес караульный Фома и обжёг при этом обе руки, но обжёг несильно, я поглядел его первым делом и перевязал сам. Бочонок со спиртом откатили за ворота прежде всего прочего, и оттого сарай сгорел, а двор уцелел. Куб залили, и медь не повело. Мироныч со слобожанами пришёл с баграми через четверть часа после начала.

— Загорелось с задней стены, — сказал Ртищев. — Там ни печи нет, ни фонаря, и ходить туда некому. Я поглядел на рассвете. Трава у забора вытоптана в двух местах, и с той стороны в заборе доска отходит.

— Стало быть, подожгли.

— Выходит, что так. — Он помолчал. — И вот ещё что, Михайло Алексеевич. Касаемо моего журнала… Тут вот как вышло, смотрите. — И он вынул из-за пазухи ту самую тетрадь, которую завёл у ворот и в которую записывал при мне всякого въезжающего. — Извольте поглядеть. Вот, вот и вот. Чужой человек проходил вдоль забора трижды за неделю. И всякий раз промеж восьми и девяти вечера, когда караул меняется. Я это отметил, ибо странно мне показалось, что человек ходит и не заходит.

Тетрадь я взял и подержал в руках, соображая.

Ртищев поработал хорошо. Смогу выцепить подозреваемого.

— Приметы записали?

— Записал, как сумел. Роста среднего, в сером кафтане, картуз надвинут. Больше ничего, темно было.

Обойдя пепелище кругом, я поймал себя на мысли, которая в такое утро казалась неуместной.

Но сейчас я думал трезво. И понимал, что враги мои оказали мне услугу в каком-то смысле.

Сарай этот был гнилой развалиной. Мы его подпирали, латали и всё равно собирались ломать к осени, потому что ставить в нём настоящую варку было нельзя. Теперь ломать не придётся. Место расчищено даром, и на нём можно строить сразу так, как задумано, с каменными стенами и с отдельной комнатой под спирт.

Убыток по всему выходил меньше, чем давешний испуг.

А следом пришла вторая мысль, и вот она стоила всего утра.

— Антон Николаевич. Бумаги о передаче двора Мариинской больнице Михаил Михайлович Робек когда повёз? Он должен был передать их нам, когда всё решится.

Ртищев поглядел на меня, соображая.

— На той неделе. Порфирий Саввич сказывал, что подписаны и поданы.

— Поданы, — повторил я. — Стало быть, вот что у нас выходит.

И я объяснил ему, а заодно и себе.

Если бумаги приняты, то этот сарай уже не частная постройка мещанина Кирьякова и не собственность лекаря Салтыкова. Это строение казённого заведения, состоящего в ведомстве государыни императрицы Марии Фёдоровны.

А поджог казённого строения есть совсем не то, что поджог купеческого сарая на пустыре.

За купеческий сарай, объяснил я ему, ищет частный пристав, и то если ему заплатят. А за казённое строение ищет казна, и ищет всерьёз, потому что за такое спрашивают с начальства.

Тот, кто посылал человека в сером кафтане, метил в лекаря Салтыкова, а попал в ведомство императрицы. И знать он об этом не мог, потому что бумаги подали на той неделе и в город об этом ещё не сообщали.

— Порфирия Саввича ко мне нынче же, — сказал я. — Пусть везёт копии поданного и справку, с какого числа принято. И, Антон Николаевич, журнал ваш перепишите набело в двух видах. Один мне, второй в стол, отдельно от первого.

* * *

Гагина приехала к вечеру, сама и никого не предупредив.

Принял я её во дворе, звать её в дом мне не хотелось, и разговаривали мы у обгорелой стены.

— Я приехала просить прощения, — сказала она без предисловий. — Функа позвала я. Позвала нарочно, чтобы вам было неловко, потому что вы привезли ко мне полный дом Бутурлиных и весь вечер простояли подле барона. Мне это не понравилось, и я поступила мелко. Красовского не звала, тут вам клянусь чем хотите.

— Верю вам.

— И это всё, что вы мне скажете?

— Нет, не всё. — Я поглядел на неё. — Скажу ещё вот что. Вы позвали в свой дом человека, который торгует поддельной корой, ради того, чтобы задеть меня. А в том доме в это время стоял мой больной, старик с изношенным сердцем. Вы играли людьми, Елена Кирилловна. Я так не умею и не хочу учиться.

Она молчала и глядела в сторону.

— Я… — попыталась возразить она.

Но я тут же её перебил.

— Взносов ваших общество больше не примет, — сказал я. — Ни ваших, ни собранных на том вечере. Порфирий Саввич составит бумагу и вернёт всё до копейки.

Тут она наконец побледнела по-настоящему.

— Вы понимаете, сколько вы сейчас теряете?

— Понимаю. Четыре тысячи с лишним. Мастерскую, которую придётся строить на год дольше.

— И всё равно отказываетесь?

— И всё равно отказываюсь. Раз вы играете со мной таким образом, иметь с вами я больше никаких общих дел не собираюсь.

Она поглядела на меня непонимаючи, и, надо сказать, во взгляде этом было куда больше уважения, чем во всех её прежних улыбках.

— А знаете, что самое обидное, Михайло Алексеевич? — проговорила она, натягивая перчатку. — Я ведь именно за это вас и…

Она не договорила, повернулась и пошла к экипажу.

Оставшись один, я стал считать убыток.

Четыре тысячи. Год строительства. Ссора с женщиной, у которой в этом городе полсотни знакомств, и всякое из них может обернуться против меня.

Дорого. И дёшево, потому что цена принципам назначается ровно один раз, и всякий, кто её однажды сбавил, платит потом всю жизнь.

Да. Для меня принципы важнее денег.

* * *

Дома, за полночь, я разложил перед собой всё, что имел, и стал сводить.

Передо мной легли склянка, взломанный шкаф и очень крепкая наперстянка. Пожар с задней стены. Человек в сером кафтане, ходивший вдоль забора трижды за неделю в час смены караула.

Свести всё это надо было в одно, и оно получалось.

Обе беды случились в один вечер и даже в один час, когда весь свет