Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Это не городской слух, — не спорит Вайс.

— Тогда служебный? Внешняя торговля лезет не в свои дела? — немного щелкаю я по носу своего оппонента.

— Это пока черновик. Даже без подписи. В понедельник он станет трудным вопросом для вашего начальства, — любезно объясняет мне Вайс, делая вид, что не заметил моего щелчка.

— Почему вы говорите мне об этом? — становится интересно.

— Чтобы вы не приняли проверку за случайность, — тут же предупреждаем меня Вайс.

— Это предупреждение?

— Нет. Проверка уже подготовлена, предупреждения не будет, — отрезает он.

«Откуда у него выход на наш верх, если он может так быстро осложнить мне жизнь? — сейчас задумываюсь я в первый раз. — Книги жалоб около комитета не висит. Значит, я все же здорово испортил планы Вайсу, если он сам пришел угрожать и провоцировать, чтобы получить хоть какую-то информацию. Ничем другим его поведение я объяснить не могу».

Вайс берёт с колена перчатки.

— Если вас будут держать на заводе, и вы станете каждый день три раза отмечаться у дежурного, новый человек с пистолетом никому уже не понадобится, — сейчас он очень серьезен, потому что говорит самое главное.

— А если бумаге не поверят? — интересует меня.

— Проверка всё равно начнётся, — убежден Генрих Оттович, но все же не уверяет меня, что она обязательно плохо для меня закончится.

На втором этаже закрывают окно, стекло коротко дребезжит в раме.

Вайс встаёт, оставив книгу на столе.

— Передайте Аникину. Книга ему пригодится.

Он надевает перчатки, светлая полоска на запястье исчезает, и выходит из столовой, не прощаясь. В прихожей фрау Кемпе открывает ему дверь, Вайс галантно благодарит её и выходит.

— Вежливый человек, — говорит она. — Только кофе почти не пил.

— Может быть, торопился, — задумчиво говорю я, ведь мне тоже совсем не до кофе.

Но раз уж хозяйка решила нас угостить из своих личных запасов, не выпить свою чашку будет крайне невежливо с моей стороны.

«Теперь меня будут сперва ограничивать. Отнимать маршруты, людей, доверие начальства — ровно так, как он только что объяснял на примере шахмат. Совпадение это или предупреждение, я пока не знаю. Но дверь за Вайсом закрывается, а наша партия действительно продолжается», — размышляю я, отхлебывая из чашки.

Фрау Кемпе уносит кофейник. На блюдце Вайса лежит нетронутый кусок сахара. Велосипед отъезжает от дома, звенит на перекрёстке и через несколько секунд смешивается со звоном трамвая. В столовой остаёмся я, Нимцович и часы над буфетом, отстающие ровно настолько, чтобы хозяйка каждый вечер успевала удивиться.

Я закрываю дверь столовой и беру книгу. Переплёт потёрт у нижнего края, страницы раскрываются возле главы о блокаде, но никакой записки между ними нет. На форзаце карандашом стоит старая цена, частично стёртая пальцем.

Рат уже предупреждал меня не смотреть сначала на обложку, поэтому я сразу снимаю обложку. На внутренней стороне стоит маленький владельческий штамп, почти стёртый у края. Чернила выцвели, но имя и адрес ещё читаются.

Hermann Bayer. Köln-Lindenthal.

Ни шифра, ни тайника. Обычная владельческая надпись человека, который не любит терять книги. Ниже стоит дата — август шестьдесят девятого и номер телефона. Между страницами лежат две закладки из гостиничных счетов и визитная карточка: «H. Bayer. Technischer Handel».

Подшипники, уплотнения, электрические контакты, поставки промышленного оборудования. Адрес в Кёльне, телекс, три представительства.

Бернер обещал Аникину Нимцовича, но Бернер уехал без книги. Вайс привёз её из Лейпцига и предупредил, что у книги есть хозяин. Хозяин теперь мне известен, наша партия все еще продолжается.

Ковальчуку я звоню сразу. Он выслушивает про визит Вайса, исчезнувшие часы и имя под обложкой, велит убрать книгу в ящик и ждать следующего утра.

— Сегодня уже все разошлись. Пусть хотя бы вечер воскресения побудет воскресением, а не продолжением рабочей недели, — принимает он довольно мудрое решение.

В понедельник, двадцать четвёртого апреля, Ковальчук приезжает без четверти восемь, в служебном костюме и с лицом человека, убеждённого, что ночь придумали исключительно для нарушения правильного распорядка жизни.

Фрау Кемпе принимает его за врача, спрашивает, не следует ли Андрею Николаевичу лежать, но остаётся недовольна ответом. Ковальчук говорит, что некоторым людям лежать действительно полезнее, но назначать это должен не врач.

У меня в комнате он надевает перчатки, берёт книгу и читает надпись.

— Вы её хотя бы не дочитали? — с явным скепсисом спрашивает меня.

— Только обложку разглядел, товарищ майор. Все для дела и ничего больше! — убежденно отвечаю сам.

— Уже большое достижение, — не слишком он верит мне.

Он перелистывает страницы. Поля исписаны карандашом, короткие варианты, вопросительные знаки, одна позиция разобрана на полстраницы. Писал сильный шахматист и нетерпеливый человек, потому что там, где Нимцович советует медленно стеснять противника, владелец дважды предлагает немедленный размен.

Ковальчук останавливается на визитной карточке.

— Вайс видел, что здесь имя?

— Если не видел, ему пора сменить профессию, — уверен я.

— Мы пока не установили его профессию, — сомневается Ковальчук.

— Он тоже со мной не делился, чем именно занимается, — усмехаюсь я.

Ковальчук убирает карточку обратно между страницами и смотрит на телефон у конторки, видимый через открытую дверь.

— Поедем сразу в представительство.

Во дворе плотник возвращается за старой рамой. Она не проходит в калитку, плотник разворачивает её то одной, то другой стороной, а фрау Кемпе даёт советы из окна. Увидев нас, она прерывает руководство.

— Доктор велел гулять?

— Недалеко, — говорит Ковальчук.

— Все мужчины так говорят, — получаем мы финальный приговор.

Раму наконец выносят на улицу. В газетной заплате, которой вчера закрывали пустой проём, за ночь появилась дыра, сквозь неё смотрит напечатанный глаз какого-то партийного деятеля.

В представительстве сегодня дежурит Нина. Она печатает фамилии для первомайских значков и складывает готовые карточки на подоконник, где клей сохнет быстрее. Рядом стоят три банки гуаши и портрет, которому не хватает правого уха, художник из Дома дружбы обещал закончить после обеда, но уехал за красной краской и не вернулся.

Нина видит книгу у меня в руках и успевает прочитать ее название.

— Это Алексею Сергеевичу? — тут же спрашивает она.

— Пока нет.

— Он с утра спрашивал, — удивляет меня подобной фразой она.

— Скажите, что книга задержалась на таможне, — отвечает