Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Да, дерьмо какое-то, вы правы, — нахмурился Игнатов.

— А это, как как-то раз уже заходила речь, работа наша такая, — кивнул я. — Дерьмо разгребать.

— А это не надо мне объяснять, Ваня, — посмотрел он на меня уже без веселья.

Джеймс же Смит на меня не смотрел вообще. Зато с «секретаря» глаз не сводил.

— Мы тут немного поболтали с мистером Смитом, — глядя на меня всё так же внимательно, продолжал Василий Петрович. — Нашли темы для дальнейших разговоров. И даже некоторых общих знакомых.

Джеймс кивнул, пусть и без явного удовольствия.

— Представляешь, в Вене, в тридцать втором! — энтузиазм в голосе Игнатова с ледяным взглядом как-то не вязался. — Мистер Смит тогда был в окружении Карла Буреша, федерального канцлера. Которого потом сменил Энгельберт Дольфус, при поддержке ряда иностранных держав.

Фотокорреспондент Дэйли Мэйл кивнул снова, и продолжил:

— Которого всё равно через два года пристрелили эсэсовцы.

— Да, было дело, — по прежнему глядя на меня, ответил «секретарь».

Очень хотелось зажмурится и, проморгавшись, не увидеть никого из них. И не слышать подобных историй о том, что сидевшие со мной в каморке под лестницей могли иметь какое-то отношение к смене властей, правителей и режимов в европейских странах. Но я точно знал, что такого не случится, хоть обморгайся.

— Мы договорились о том, что встретимся через неделю. Таким же составом. Ну, возможно, Говарда не станем отвлекать от работы, — спокойно сказал мне Василий Петрович. — И со мной, вполне возможно, на встречу придёт кто-то из Наркоминдела. А с мистером Смитом — коллеги с Куйбышева, 151. Или Разина, 106.

Наверное, по мне было слишком заметно, что я тут человек новый, многого не знаю и даже не стремлюсь, и он пояснил:

— Это адреса британского посольства и их военной миссии. Моё правительство благодарит вас, Джеймс, и сэра Дэвида Петри за приглашение к сотрудничеству.

То, как вздрогнул Говард, показывало, что услышать эти имя с фамилией он не ожидал. То, как поморщился Смит, говорило, что он бы на месте коллеги был сдержаннее.

— Я со своей стороны глубоко признателен вам, товарищ Игнатов, и вашему командованию, — улыбнувшись как-то тускло, сказал он, — за готовность продолжить диалог. Уверен, мы сможем прийти к соглашению. Как говорил сэр Бернард Шоу, «Прогресс невозможен без изменений, а те, кто не умеет менять свои взгляды, не могут изменить ничего».

— Отлично сказано, — наконец-то отвёл от меня глаза «секретарь». — А мне пришла на ум фраза Оскара Уайлда: «Успех — это наука: если у вас есть нужные условия, вы получаете результат».

Я прикрыл глаза. Нет, я даже пробовать не стану разгадывать и предполагать, что бы могли означать все эти их культурные обмены. Мне и без этого было, чем заняться. Крылову ещё с утра отчёт по дефибриллятору сдавать…

— Если количество исследованных случаев при проведении испытаний признают недостаточным, изобретение не примут, — с сожалением качал головой Зайцев.

— Да и пёс бы с ними, — не обратив внимания на его озадаченность отозвался я, рисуя на листе ватмана знакомую волну ЭКГ. Как сказал Началовский, это было очень похоже на рисунки струнного гальванометра Виллема Эйнтховена, Нобелевского лауреата. О том, кто это и что это, подсказала Ванина память. В моей собственной таких сведений, о предшественнике современного электрокардиографа и о его изобретателе, почему-то не нашлось.

— Ну как же так?.. — даже возмутился старый химик.

— Да вот так, — я в третий раз стирал ластиком участок наложения зубцов R и T, отражавший на картинке начало одного сокращения сердечных желудочков до завершения предыдущего, ту самую фибрилляцию, что очень часто и в моём времени завершалась протяжным писком и прямой на графике кардиомонитора. В этом времени она становилась прямой в бесконечность почти всегда.

— Но авторское свидетельство… — не унимался Юрий Серафимович.

— … не имеет никакого значения, — нарисовав-таки капризные зубцы, я довольно откинулся на спинке стула. — Если, а точнее, когда врачи поймут, как это всё работает, им будет трижды наплевать на то, кто именно это выдумал. И только самые совестливые отличники будут запоминать фамилии на больший срок, чем требуется для того, чтобы сдать зачёт.

— Вы думаете, мой юный друг, этот автомат будут изучать в университетах? — прищурился он.

— Непременно, — кивнул я. — И в училищах, сестринских и фельдшерских. И на курсах высшего комсостава, потому что хороший командир обязан знать, как сберечь своих бойцов. И как вернуть их к жизни, приди нужда.

— Но ведь это же неописуемо! Ванюша, вы с такой уверенностью говорите о таких невероятных, фантастических вещах, как воскрешение человека… — он перестал щуриться и наоборот поднял седые брови.

— Реанимация, Юрий Серафимович, реанимация. Воскрешение — это термин библейский, и случаев воскрешения из мёртвых, смертию смерть поправ, кажется, описано всего два: Лазарь и собственно сам Иисус Иосифович, — я вёл по ватману черту дальше и на то, как вскинулся Зайцев, внимания не обратил.

— Не гневите, мой юный друг… — начал он, но снова осёкся. — В Заветах было куда больше прецедентов: сыновья вдов из Сарепты и Сонама, из Наина. Воскрешали пророки и святые апостолы. И не нужно так панибратски говорить о сыне Божием, Ванюша…

— Как? — я даже чертить перестал. — Панибратски? Я же наоборот, со всем уважением. Мама — Мария, папа — Иосиф.

— Папа у него… — старый химик снова прервался, с трудом ища слова в столь неожиданном для январского Куйбышева диалоге.

— Голубь! — пришла ему на помощь Оксана, кладя ладони мне на плечи и чуть разминая верхние трапециевидные мышцы. А я аж фыркнул, вспомнив то старое кино про кучу близнецов и огромный алмаз.

— Окса-а-аночка, — с отеческим осуждением протянул дед.

— Ну а чего сразу Оксаночка-то? Это ж известный и неоднократно описанный в литературе случа́й, — включила она свой привычный образ бывалой стальной военфельдшерицы. — Жила-была себе вся честная и невинная барышня, потом залетела… к ней гулька — и на́ тебе!

Я даже про боль в мышцах забыл, которую приносили, вместе с облегчением, её пальцы.

— Ну, будет, будет вам, молодёжь, — кажется, чуть обиделся старик. — Над верой, над любой верой, смеяться грешно, точно так