Юрий Валин - Львы города Лемберга
Петро бессмысленно кивнул, зачерпнул воды взбаламученной, лицо потное вытер...
Выходили из камыша остатки последнего взвода последнего эскадрона истерзанного полка. Не было уже кавгруппы, не было лошадей и лихого комэска. Всё в огромном котле у Днепра выварилось - целый фронт сгинул...
...Звякали карабины, в кучу складываемые, шашка уцелевшая туда же легла. Патроны сыпались, гранат уже не было...
Петро обратно к камышам чуть не рванулся, когда сердитый конопатый немец начал по карманам хлопать, вещички выгребать. Ворчал что-то непонятное, нашел нож скорняжный, по уху брезгливо стукнул...
А у камышей перестукнули недолгие выстрелы - не вышел кто-то из кавалеристов, предпочел пулю выдать, да в воду лечь.
Долго потом Петро Грабчак завидовал тому мудрому человеку. Лучше человеком помирать, чем номером 14005...
Вкус воды прудовой, пахучей, помнился. Так хотелось еще хоть разок ее на лице почувствовать, вздохнуть свежесть лягушачью...
...Шел на запад пленный Грабчак, нес мятый без дужки котелок и шинель кавалерийскую - длинную, добротную, хоть и грязную. Везло. Или не везло? В первые ночи, когда две сотни пленных прямо на околице ночевали и немцев часовых всего четверо стояло, трудно ли было драпануть? Своих кавалеристов в другую толпу-колонну распределили, сговориться было не с кем. Петро посматривал, но окружающие смирно сидели. Лишь утром узнавал - исчезли хлопцы в темноте. На следующую ночь двоих смельчаков-беглецов зоркий немец застрелил. И страшно стало. Ох, дурак, еще не знал, что дальше жить страшнее.
Три дулага[2] допрашивали мимоходом. Петро показывал ладони в шрамах-порезах: шорник, упряжь чинил. "Гут, гут, ступай junge Sattler[3]".
В переполненной "Яме" немцы пленных почти не трогали. Просто не кормили. Утром требовали вынести умерших из огромной толпы на "мертвец-плац", положить ровно, шеренгами по шесть тел.
Не было у Грабчака красноармейской книжки, только справка-бумажка полкового штаба и оттого путал неправильный Петро строгую немецкую бюрократию. Сдохнуть не успел, снова переслали, сказали что отпустят скоро.
Нет, не отпустили. Не везло Грабчаку - поздно в 328-й попал. Выпускали украинцев в конце сентября, но потом немцы опомнились. А Петро в ноябре попал, когда щедрый тиф тысячами пленных отпускал - в тот край, что воистину спокойным называют. Эпидемия еще раньше началась, но когда немцы из Равы-Русской[4] больных привезли и аккуратно по десятку человек по блокам распределили, вымирать начала Цитадель.
Болезнь свою Петро плохо помнил: жар пришел с бредом ярким, но тот цвет из памяти норовил ускользнуть, хотя и помнилось что-то чудесное, вовсе не пугающее. Не боялся Грабчак умереть: шинель вшивая, пол цементный-ледяной, тела рядом лежащие, - то горячие, то холодные, - всё отступило. Сказочное виделось, за собой звало. Кто-то больного поил, холодные тела убирал, новых тифозных в подвал затаскивал. Жизнь копошилась, а Петро ее отталкивал, прочь гнал.
Цепкая она, жизнь, в теле молодом. Бред ушел, холод остался. Не отапливался блок, из казарменного подвала перестроенный. Живучих спасала теснота и низкие потолки: в кучу собьешься, до утра дотянешь. Звенел рельс на плацу, выползали живые, строились под присмотром лагерной полиции, долгую-долгую "зарядку" делали. А не живучих потом, после утренней "зарядки" вытаскивали, считали, складывали. Приходил немец, и заместитель коменданта лагерной полиции Шерстогубов акт на подпись отдавал, картонные жетоны демонстрировал.
Петро упражнения делал с трудом, били палкой, но что-уж там, не держали ноги и сами в палки превратившиеся. На работах в городе мог бы подкормиться, да не брали доходяг на рабочие команды.
Случай спас. Сапог у капо порвался, и кто-то стуканул, что Грабчак по кожам и шитью специалист.
- Сделаешь? - капо морщился, смотрел на чучело ушастое, затерявшееся в складках огромной шинели.
- Що ж не сделать. Шильце да дратва нужны...
Сделал. Три картошины дали, да внеурочную кружку кипятка. Не того пойла, чуть теплого, что "кофем" назывался, а истинно обжигающего кипятка, кровь и желудок согревшего.
Везучим был Петро, этого не отнять.
К весне в мастерской вполне освоился. Сидели в тесной каморке втроем, печурка имелась - для согрева клея. Паек перепадал полноценный. Шили ремни и портмоне. Мирон умел монограммы тиснить - заказчиков хватало. Немцы-охранники к умельцам заглядывать не гнушались - памятные вещички всегда спросом у солдат пользуются. Сиди себе, работай, только не останавливайся.
Ад отделяла щелястая дверь мастерской. Допросная рядом: крики предсмертные, мат с хохотом, удары. Якуш[5] допросы лично проводил: все искал затаившихся командиров и евреев, штаны с пленных спускал, петлицы ощупывал - подозрительных каждый день вели. Кровать там специальная стояла: через железную спинку перегнут, руки-ноги свяжут и палкой по спине. Не ври что армянин, жидовская морда, тебя тут насквозь видят...
У Петро та кровать все время перед глазами стояла. Грабчак заставлял свои глаза швы видеть, руки не дрожать. Работай, 14005, пока жить позволяют.
Лето прошло. Мирон от поноса умер, вместо него молчаливого мордвина посадили. С прессом Петро научился управляться, хорошую кожу и инструмент из города регулярно поставляли. Жить было можно, только не жизнь то была. На плацу объявляли о победах немецких "окончательных и бесповоротных". Только эта многократная бесповоротность и давала сил, не позволяла Грабчаку резцом себя в шею ткнуть.
Но жизнь все-таки шла. Украдкой - к двоим своим, мастеровым, доверья не имелось - точил Петро на наждаке железки, их потом Сашка-Танкист забирал. В тайники клали гвозди и скобы ценные, что из города с таким трудом проносили, шепоток осторожный - "сделай". Слухи об упорных боях, о Ленинграде насмерть стоящем...
...- То есть, Кёльн, - фельдфебель тыкал пальцем в фотографию замысловатого собора. - Май фатерлянд.
- Ия, ия, - соглашался Петро. - Гут...
Фельдфебель вздыхал:
- Делать скоро. Фронт, Кавказ...
- Ия, ия, то криг, - сочувствовал Петро, перерисовывая на кожу островерхие башни сраного фатерлянда.
Фельдфебель, после ранения охранявший лагерь, получил свой портсигар и уехал на Кавказ или куда там еще его заслал их крысиный фюрер. Наверное, издох, как издохли многие промелькнувшие среди охраны немцы. Осенью пошли слухи что забуксовала Германщина. Дошла до самого Сталинграда и уперлась...
...Коптила крошечная печурка, побулькивал поставленный для отвода глаз клей - за перерасход дров Петро уже получал резиновым шлангом по тощему горбу, но уж очень холодный день выдался. За работой разговаривали о всяких пустяках.