Юрий Валин - Львы города Лемберга

...- Перемрут у нас французы, - со знанием дела обещал Панченко. - Вот увидите, ни один до весны не дотянет. Африканцы, что с них взять. Им пальмы нужны.

Петро точно помнил, что Франция не в Африке расположена. Колонии у них там, кажется, это да. Но смуглых людей, среди пригнанных перед Новым годом французов, действительно было полно. Черт их разберет. Называют французами, и еще голлистами. Один это народ или два? Да, всё война перемешала...

Панченко и сам до весны не дожил. Воспаленье легких его схватило, за мастерскую всё цеплялся, пока кровью верстак не захаркал. Убрали полицаи его умирать, а вместо него француз сел. По-русски ни слова, но толковый. С грехом пополам, через немецкие словечки, объяснил - цех имел в какой-то Провансе. О таком городе никому слышать не приходилось, наверно, деревенька замшелая. Но руками этот деревенский эксплуататор кое-что делать умел.

Разговаривали на смеси трех языков:

- Ты не ври, нельзя целому веркхалю[6] с женских ридикюлей либен[7] делать, - усмехался Петро, раскраивая заготовку.

- Но ридикюль. Ичх мадам - дюже делекат. Индивидуалите, панимай? Ошень белле.

- Фирштейн. Та що нам те мадам. Не по нашему верфлюгингу[8].

Длинноносый улыбался, кивал:

- Весна, Питер, весна...

Весну Грабчак надеялся пережить, да и лето малость прихватить. Немцы, правда, после Сталинграда злы стали. Но до осени в шталаге удачливый ?14005 так и не дотянул...

Утренний "транспорт", набитый приговоренными ушел в расстрельные Песчаники, рабочие команды двинулись в город - очередной день начался, похожий на другие летние лагерные дни. На плацу музыка играла, французы спектакль репетировали. Театр им позволили собрать. Грабчаку видеть представление не приходилось - из мастерской днем выходили лишь по делу. Но от бодрой музыки на душе полегче становилось. Да и Андре отдельные песенки переводил:

- Дивчина ждет солдата, а за ней сосед хлестывает.

- Обычное дело, - проворчал Грабчак. - Только не "хлестывет", а "ухлестывает". Фирштейн, камрад Андрэ?

В дверь ударили, ввалилось двое полицейских. Длиннорукий Вано-Сука без разговоров начал бить палкой. Мастеровые падали с табуретов, прикрывали головы от града ударов.

- Що, суки, доигралися? - прыгал в дверях обезьянистый Пашка-Вор, норовил ударить куском шланга, но тесновато в мастерской было.

- Встать! - заревел уставший Вано. - К "корыту" вышли!

- За що? - спросил Петро, заранее прикрывая голову.

Пальцы, казалось, палка раздробила.

- За что, да?! - Вано был в ярости. - А это, у кого нашли? Не ваше, случаем? Выродки комунячие, кормили вас, берегли...

Лицо Грабчак успел прикрыть, железка лоб рассекла. Знакомая железка - сам клещами выгибал. Просили скребок для дела сделать. Сделал, без лишних вопросов. На скребке, конечно, не написано кто да как его гнул. Видать, сдал кто-то из землекопов.

- Побег удумали? - Вано спрашивать и не думал. Не здесь спрашивают, у "корыта". Там скажешь или не скажешь - все одно забьют.

------------

Сапогами и палками выгнали во двор. Андре ругался по-французски, его по затылку норовили ударить.

- Молчи! Молчи! - шипел Петро.

Да что молчать, сейчас так кричать начнешь, пока легкие кусками не выплёвываются.

Повернули за угол, к "корыту". Экзекуция внеплановая предстояла, без построения заключенных. Колода с веревками, что "корытом" называлась, ждала. Якуш резиновым шлангом помахивал, хмурился сурово:

- Вот они, Андрей Емельянович, - доложил старший полицейский. - Глаза вылупили...

- Умолкни, сщас разберемся, - комендант лагерной полиции указал: - Этого первым.

Петро ощутил странное и глупое облегчение - не меня первым, еще минуту или пять поживу.

Дрожащего человека бросили на "корыто", несчастный закройщик заверещал:

- Я ничего! Христом-Богом клянусь!

- Вот атеистская морда, - хмыкнул Якуш. - Сейчас и маму вспомнишь, и товарища Кагановича...

Из-за башни неспешно вышли два немецких офицеров. Одного Петро знал - эсесовец Штольце. Второй, коротконогий, тоже с эсесовскими знаками различия, с любопытством смотрел на "корыто" и обреченных заключенных.

Якуш побежал докладывать начальству - офицеры подошли ближе, переговаривались. Штольце с сомнением покачивал головой.

Петро выпрямился - знал что без команды бить не будут. Еще минута отсрочки.

Быстрый немецкий Грабчак понимал плохо, что-то о физкультуре говорили, кажется. Невысокий немец смотрел на него, словно приценивался. Снял фуражку, потер плешь, указал на Петро, что-то спросил.

- Дер гегенвартиг украинер[9], - с готовностью заверил Якуш.

Эсесовцы еще поговорили, Штольце неохотно кивнул, указал на Грабчака и стоящего рядом Андре.

- К лазарету, бегом! - гаркнул русский комендант.

Петро бежал, сзади раздались крики с "корыта". Господи, еще отсрочку дали.

Вечером команда из десяти заключенных сидела в крошечной камере у караульного помещения. Дремал у телефона пожилой ефрейтор. Свистели паровозы на путях. Предстояло номерам 14005 и 46395 далекое путешествие.

[1] Компот

[2] Дулаг - транзитные или пересыльные лагерь военнопленных. В дулаге проводилась первоначальная регистрация и внесение пленного в регистрационные списки ("Aufnahmelisten").

[3] (нем.) молодой шорник

[4] В Раве-Русской располагался "головной" шталаг ?325. На тот момент шталаг в Цитадели считался "подлагерем".

[5] Комендант полиции шталага ?328 Якушев А.Е. Бывший лейтенант Красной Армии, осужден и расстрелян в 1977 году.

[6] Искаженное немецкое Werkhalle - цех, рабочее помещение

[7] (нем.) жить, существовать

[8] Искаженное (нем.) Verpflegungszuteilung - довольствие

[9] Искаженное нем. Der gegenwartige Ukrainer - настоящий украинец

Ночью трое немцев прикладами загнали команду в вагон. Теплушка была разгорожена двумя перегородками - за одной из металлических решеток лежало несколько мешков, стояла бочка и валялась пара ведер.

Лязгнул замок на решетке, немцы спрыгнули на насыпь, в вагон заглянула смутная голова, шевельнула в полутьме седыми усами, скрипуче приказала:

- Stille, die Schweine![1]

Закрылась дверь. Заключенные топтались в полной темноте, кто-то пощупал мешки:

- Братцы, тут жратва. Живем!

Вялая, проросшая картошка, кончилась через четыре дня. Оставалось еще немного сухарей и вода на дне бочки. Зато парашные ведра переполнились и в тесноте это стало насущной проблемой. Но жить еще было можно. Заключенные гадали куда везут - собственно, по большей части вагон стоял - из Львова выехали утром, потом два дня без движения на каком-то полустанке, опять чуть-чуть проехали. Народ подобрался разный: два таджика или узбека, ни по-русски, ни по-немецки практически не понимающих, эти все больше молились, поляки - сын с отцом, тоже особняком держались. Был еще немец - объяснял что социал-демократ, горячий алжирец - на таком французском говорил, что его даже Андре с трудом понимал. Еще Арсен - утверждал что дагестанец, но имелись на тот счет сомнения - не иначе, еврейчик уцелевший. И еще говорун Кащеченко - весельчак, душа парень. Вот только веры такому общительному хлопцу у Грабчака, два года проведшего за колючкой, уже давно не имелось.