Валерио Эванджелисти - Обман

Мишель вздрогнул. В десятисложник обычно сами собой облекались впечатления от тревожных видений, которые время от времени ему внушал Парпалус. Взгляд его остановился на пачке листков, сложенных на углу стола, и он сделал движение, чтобы их спрятать.

Боном, следивший за ним глазами, быстрым движением выдернул из пачки один листок и тут же воскликнул:

— Да у вас уже есть нечто подобное! И не вздумайте возражать!

— Это так, глупости, я пишу их, чтобы скоротать время. Ничего интересного.

— Для вас — может быть, но не для меня. Это как раз то, что мне нужно.

И, не отдавая себе отчета в собственной бесцеремонности, типограф прочел вслух:

Потом задумался и прокомментировал:

— Очень красиво и пугающе, но, черт возьми, что вы хотели этим сказать?

Мишель не особенно стремился доискиваться до смысла этих машинально записанных слов и на ходу попытался придумать им объяснение.

— Словом «climat» я хотел указать, как это принято, высоту местности в Вавилонии, выраженную в градусах. Вавилону противоположна Бразилия. Я написал стихи вчерашней ночью, раздумывая о дикарях, которых должны были провести через город нынче утром. И я предвижу кровопролитие, голод и болезни в бразильских землях.

В комнату вошла Жюмель с бутылкой вина и тремя бокалами на серебряном подносе.

— Мишель пишет эти строки по ночам, в маленькой каморке под крышей, которую он зовет «мастерской». Иногда он мне их читает, но я не понимаю ни слова.

Мишель сделал нетерпеливое движение.

— Оставь, Анна, это тебя не касается.

Но она его не слушала. Не обращая внимания на бумаги, она поставила поднос на стол и разлила вино по бокалам.

— Когда моему мужу приходят в голову эти стихи, он делается как безумный, — с невинным видом продолжала она, — Он сует ноги в ванну с водой и держит в руке какую-то ветку. Уж не знаю, сколько раз я находила его как эпилептика, со слюной, бегущей изо рта.

— Анна, прошу тебя!

— Но я правду говорю! Так вот, значит, опускает ноги в воду и катает по столу кольцо с голубым камнем. Тут и начинается бред. А потом часами записывает то, что пришло ему в голову. Он даже все это описал: «Estant assis de nuit secret estude…»[22] Дальше не помню, но так оно и бывает, как я говорю.

Мишеля так и подмывало дать жене затрещину, чтобы заставить замолчать. Но она уже стояла на пороге и выскользнула прочь. Он смущенно взглянул на своих гостей.

— Надеюсь, вы не поверили бредням этой… моей супруги.

Типограф, казалось, был не особенно удивлен.

— В наше время публикуют все, что угодно, лишь бы инквизиция разрешила, — заметил он. — Один мой коллега в Лионе готовит к печати труд Корнелия Агриппы «De occulta philosophia»[23], а потом выйдут Марсилий Фицин, Пселл и другие авторы, возвеличившие понятие естественной магии. Если вы скомпонуете книгу из ваших стихов, думаю, вы разбогатеете, и я вместе с вами.

Барон дела Гард энергично закивал головой.

— Я всегда советовал Мишелю развивать свою склонность к оккультным наукам, естественно, в тех границах, которые дозволяет католическая вера. Это я убедил его писать альманахи. Но он может сделать еще больше.

Мишель, которого отвлекла неожиданная мысль, слабо улыбнулся.

— Я подумаю.

— Хорошо, подумайте, — заключил Боном. Он взял бокал, залпом осушил его и поднялся. — Я должен вас покинуть. Если решите последовать моим советам и советам вашего друга, вы знаете, где меня найти. Я не занимаюсь календарями, но книги, которые я печатаю, читает вся Франция. При дворе они тоже хорошо известны.

Де ла Гард тоже осушил свой бокал и поднялся. Мишель, охваченный неожиданной тревогой, проводил гостей до двери и сразу же вернулся в гостиную. Дрожащими пальцами он взял оставшийся полный бокал и поднес его к губам. Потом снова его наполнил и влил в себя, запрокинув голову. Закашлявшись, он слегка пошатнулся и сжал переносицу большим и указательным пальцами. Вздохнув, он налил себе третий бокал и выпил его уже медленно, мелкими глотками. Немного успокоившись, он вышел из гостиной и отправился на кухню.

Жюмель наблюдала, как на каменной печке кипело в медном котле ароматное варенье. С тех пор как они поженились, она часто варила варенье, зная, что Мишель его очень любит. Ей помогала худенькая и бледная пятнадцатилетняя служанка. Личико ее, с огромными зелеными глазами, было намазано вонючим кремом от веснушек, который ей прописал хозяин дома.

Мишель резким жестом отослал ее:

— Выйди!

Подождав, пока девушка вышла, он подошел к жене.

Жюмель была в веселом расположении духа.

— Здорово получается, — заявила она. — Никогда не думала, что из амарены[24], как ее называют итальянцы, выйдет такое отличное варенье. Так что твое путешествие в Италию было не без пользы. У нас этот сорт вишен в дело не идет.

Мишель постарался пересилить поднимающийся в нем гнев.

— Ты отдаешь себе отчет в своем недавнем поведении? — угрожающе спросил он осипшим голосом, — Отдаешь?

— Я отдаю себе отчет в том, что ты выпил лишнего. От тебя несет на всю кухню. Шел бы ты лучше спать.

Гнев нарастал, но Мишелю все еще удавалось себя контролировать.

— Ты далеко не дура. Так ты в самом деле не понимаешь, что говорила?

От такого натиска радостная улыбка Жюмель слегка померкла.

— Я не должна говорить о твоих сумасшедших привычках? А я назло сказала: я тебя в постели вижу, только когда просыпаюсь. И ты прекрасно знаешь, что беременность моя не так велика, чтобы нельзя было… сам знаешь что.

Мишель пробормотал в замешательстве:

— Я не чувствую в этом необходимости.

— А я чувствую — и не стыжусь! И мне хочется, чтобы мой муж время от времени устраивал мне праздник. А поскольку у тебя там, под крышей, не бывают другие женщины, я волей-неволей ревную к сладчайшей из любовниц у вас, у мужиков, — к правой ручке!

Намек был настолько скандален, что Мишель задохнулся. А потом, когда он вспомнил главную причину своего беспокойства, его захлестнула ледяная волна ненависти.

— Ты только что выставила на посмешище написанные мной стихи. «Estant assis…» Помнишь?

— Помню, но я и не думала над тобой насмехаться.

— Дело не в этом. Дело в том, что я никогда не читал тебе этого катрена. Откуда ты его знаешь?