Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Пора трогаться, но сначала Гарет чуть поднимает значок и возглашает:

— Мы римляне!

— С нами Бог! — откликается строй. Дружно и, кажется, искренне.

— Мы римляне! — повторяет Гарет громче.

— С нами Бог! — орут легионеры. И Эйлет, на сей раз, тоже.

— Мы римляне! — Гарет буквально рвёт глотку.

— С нами Бог! — центурия звучит как единое существо. Эйлет чувствует, словно у неё — две сотни рук, две сотни глаз и восемь десятков стреломётов, готовых жалить врага — сквозь землю, дерево, броню, тела стоящих впереди — прямо в сердце.

И кажется, отряд сам себе отдаёт команду на начало марша, пусть и голосом Гарета, а ещё гудением туб и короткими криками рожков.

Двинулись!

Главное — чтобы впереди оставалось, к кому спешить.

Но мечта, что сном жила,

Днем ли, ночью ли ушла,

Как виденье ли, как свет,

Что мне в том, — ее уж _нет_.

Все, что зрится, мнится мне,

Все есть только сон во сне.

Эдгар Аллан По

(перевод Константина Бальмонта)

Эльфийская грёза — не сон. Это принудительная, биологически прошитая потребность в исповеди перед собой. Сознание не может выбрать, какие воспоминания мозг сочтёт нужным упорядочить. Про управление сном и речи не идёт — сознание остаётся лишь зрителем записи, от которой невозможно отвернуться или хотя бы закрыть глаза. С другой стороны, то, что не нужно или очень не по нутру, после просмотра можно вычистить навсегда, освобождая нейроны для новой памяти о долгой-долгой эльфийской жизни.

Ограничения на продолжительность жизни у лунных эльфов не столько физические, сколько психические, и тут нужна правильная работа с собственной памятью. Например, чтобы забыть то, что сильно врезалось в память, понадобится не один сеанс. Такие вещи мозг, для верности, записывает в себя несколько раз. Если не повезёт — несколько десятков раз.

Можно понять, почему книжные и игровые лунные эльфы старались веселиться и изо всех сил избегать сильных отрицательных впечатлений. С ума же можно сойти, пересматривая всё это в грёзах!

Августина-Немайн опять и опять сталкивалась с этим свойством, подсовывающим неприятные сцены из грёзы в грёзу, хотя в прошлый раз она их безжалостно удаляла. Вот зачем ей помнить, как девочке из двадцать первого века первый раз в жизни поставили тройку? Незаслуженно, просто для того, чтобы продемонстрировать бережёному домашнему ребёнку несправедливость мира. Она это запомнила… и до чего же прочно!

При этом восприятие окружающего мира не отключается полностью. Можно слышать, как негромко плещет весло, гоня вперёд барку. Ощущать свежесть близкой воды. Видеть тёмные, прикрытые кустами и деревьями контуры берегов. Чувствовать, как на шею — как ни кутай, чуть-чуть открыта — садится комар. И падает, дохлый.

Ещё одна особенность лунных эльфов. То ли побочный эффект от чего-то другого, то ли подделка под работу эволюции. Существу с голой кожей очень неуютно гулять под луной по комариным местам, если оно не живой фумигатор. Немайн пока не знает, какой механизм задействовали её создатели. Инсектицид в поте? Особый состав верхнего слоя кожи?

Это же означает, что впредь придётся реже трогать других людей руками. Бывают же аллергики! Неловкий жест, и ни в чём не повинный человек умирает от отёка Квинке. Не закричат ли про злое колдовство? То ли её саму объявят ведьмой, то ли тем, у кого выяснится непереносимость, не поздоровится. Как это — непереносимость римской императрицы? Что это? Печать греха? Или форма оскорбления величия?

Перчатки становились абсолютной необходимостью…

Немайн улыбалась сквозь грёзу.

Она не убрала воспоминание о «тройке». Способность держать удар ей нужна. А ещё больше — вера в то, что найдутся люди, которые поддержат. Подруги — у неё тогда даже завелась новая, из защитниц справедливости. Семья, которой очень не понравилось, что их дочь и сестру форматируют под невесть какой формат без консультации с родителями.

Сколько их потом в жизни встретилось, таких «формовщиков»! Тех, кто просто гнул всех встречных под своё удобство, тех, кто отрабатывал социальный заказ, тех, кто нацелился на неё лично, как на заготовку для чего-то нужного.

Человека, которому она позволила бы поправить себя, чтобы ужиться с ним на годы, так и не нашлось до того, как…

Память вновь показала взрыв ракеты. На этот раз — не тот, при котором её облучило, а далёкий и безопасный, даже ожидаемый, уже за границами атмосферы. Красивый, но сида выбрала для него забвение, надеясь, что из-под записанной памяти — которая всё равно воспринимается как своя — вылезет ещё один кусочек жизни её-Августины.

Повезло. Остаток пути, пока барка осторожно пробиралась к Луэнцину, а водник на корме старался толкать её веслом совсем бесшумно, Августина провела со своей семьёй из этого времени, причём до того, как родители рассорились. Мама сочиняла отцу очередную речь, а тот, ненадолго отвлекшись от государственных хлопот и военных тревог, учил дочерей играть в римские шашки-латрункули. И Немайн нынешняя вместе с собой прошлой училась игре заново…

— Ты слишком балуешь их бесполезными развлечениями, — заметила тогда Мартина, прекратив покусывать широкий кончик стилуса, которым вымарывала из почти готовой речи излишние длинноты.

— Я и так редко нахожу для них время, — откликнулся Ираклий. Ещё бритый, ещё здоровый, ещё верящий в себя и в страну… Сделал ход.

Вокруг походного шатра склонялись над водой деревья, которых не увидишь в персидском походе, стрекотали сверчки, и лёгкий ветер холодил лицо и пытался вытащить волоски из медной косы сиды, видящей сразу два времени. Они ещё и бежали с разной скоростью, и отец успел сыграть партию с младшей дочерью, пока вне сна весло лениво провернулось раза два…

Барка слегка качнулась в развороте. Мягко чиркнула бортом о пристань, над которой возвышались вал и стена Луэнцина. Добрались.

Пришлось Августине пробуждаться. Усилием воли она растворила грёзу — вместе с понимающей улыбкой матери и весёлым смехом отца. Не стёрла, просто вышла из былого в настоящее.

Догрезит она на обратном пути — только что ей покажет память?

* * *

Стены не подходили вплотную к воде, гости города должны были высадиться и показать себя — в том числе и лучникам на привратной башне — а скорее, просто полукруглом выступе стены. Звёздный свет позволил Августине рассмотреть подробности, которых она ясным днём не заметила — впрочем, днём-то она въезжала и выезжала через южные ворота, которые были выстроены,