Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Какая партия существовала на самом деле? — интересуюсь я.

— Я видел только бумагу, — пожимает плечами Байер.

— А продавец?

— Фирма существует. Склад тоже. Сейчас там другие владельцы, старую серию они не производят.

— «Келлер и сын»?

— Делали копии. Их интересовал счёт за фотографическую работу, а не содержимое накладной. Возможно, кто-то из сотрудников прочитал. Возможно, нет.

Рат убирает листы в папку, но я прошу оставить их ещё на одну минуту. Байер смотрит на часы.

— У вас есть вопрос по контактам?

— Пока по расчёту.

На первой странице указано сорок восемь килограммов сплава, на второй уже девяносто шесть. В возвратной накладной перечислены обе цифры. Если партия та же, кто-то удвоил количество контактов и вес, не изменив число комплектов. Возможно, одну бумагу выписали на полные группы, другую на половинные. Возможно, в одном случае считают чистое серебро, в другом сплав. Немецкие сокращения допускают оба чтения, а копии обрезаны у правого края.

Я не знаю, какая цифра правильная. Настоящий Соболев мог бы знать серию и состав контактов, но его память не открывается по первому требованию. Ремезов умеет читать поддельные счета, однако без заводской спецификации это только привычка подозревать ровные числа.

В моей прежней жизни от этой недели осталось голосование, две фамилии и итог на табло. Ни одна книга не объясняла, сколько раз перепечатывали накладную до того, как деньги дошли до нужного кабинета. Я знаю конец политической истории и не могу выбрать правильный вес в простой строке.

— Забираем, — говорит Рат.

— Все три, — добавляет Байер. — Если начнёте с одной, получите удобный ответ.

Рат вкладывает листы в папку и застёгивает ремень.

— Подтверждение по фотографии через два дня, — напоминает он Байеру.

— Если поезд не задержат.

— Его задерживать не будут, — обещает Рат.

Байер расплачивается за обед. Официант приносит сдачу на маленьком блюдце и ждёт, пока коммерсант пересчитает монеты. Квитанцию Байер ему возвращает.

— В счёте хлеб, которого у меня не было.

Официант проверяет, забирает старую и приносит исправленную квитанцию. Спор про отсутствующий хлеб занимает больше времени, чем передача накладных. Байер складывает новый счёт в гостиничный конверт, к квитанции за междугородний разговор.

Он поднимается, берёт портфель и протягивает руку Рату.

— По контактам ответ дам до конца недели. Товар придётся собирать на трёх складах, это не быстро.

— Заводу передадут срок, — отвечает Рат, кивая на меня.

Байер поворачивается ко мне.

— Если новые мостики окажутся толще, не стачивайте серебряную накладку. Возвращайте всю партию, — предупреждает он.

— Приёмка будет по старому образцу, — отвечаю я.

— Тогда у нас остаётся настоящая сделка, — улыбается он.

Он уходит к платформам без сопровождения. За стеклом портфель висит в правой руке, книга и фотография лежат внутри. Мы не видим, кто идёт следом. Рат остаётся у окна до тех пор, пока Байер не исчезает под сводом.

— Он вернёт снимок? — спрашиваю я.

— Если ему понадобится следующий разговор.

— А если нет?

— Тогда у Кёльна будет копия лица, которое они уже видели в Мюнхене. Большего фотография не сообщает.

Рат говорит спокойнее, чем я себя чувствую. Возможно, он действительно заранее принял эту потерю. Возможно, объясняет решение уже после того, как Байер ушёл. Я не спрашиваю, какая версия окажется верна.

Возле касс объявляют посадку. Семья у окна заворачивает недоеденный апельсин в бумагу. Польские железнодорожники надевают фуражки и уходят, оставив на столе хлеб. Ресторан освобождается раньше, чем прибывает следующая группа пассажиров.

Ковальчук появляется через десять минут. Садится на место Байера, выслушивает доклад Рата и первым спрашивает о водителе.

— Вернулся в гостиницу. Сейчас доказывает диспетчеру, что царапина на машине была до него.

— Фотография?

— У Байера до Берлина. Условие поставил я, — подчеркивает Рат.

Ковальчук смотрит на Рата, затем на закрытую папку.

— Если не вернёт, в следующий раз копии не получит.

Ковальчук больше не возвращается к фотографии и просит показать накладные.

Мы раскладываем их на столе, сдвинув в сторону тарелку Байера и исправленный счёт за обед. Бумага у листов разная. На первом краска печати впиталась и расплылась по волокнам, на втором осталась плотным фиолетовым кругом. Третий печатали на машинке с повреждённой буквой «е». Каждое появление этой буквы оставляет белую щель.

— Что заметили? — спрашивает Ковальчук.

— Пока только внезапное удвоение.

Я показываю строки. Двести сорок комплектов остаются на месте, четыре контакта становятся восемью, а сорок восемь килограммов серебра превращаются в девяносто шесть. Возвратная накладная повторяет обе величины и выводит сумму, которая не сходится ни с одной.

— Ошибка перевода? — спрашивает Рат.

— Нет. Цифры везде немецкие.

— Разная комплектация?

— Возможно. Нужно поднять заводскую запись и состав сплава.

Ковальчук собирает документы не по порядку дат, а по порядку номеров. Я снова раскладываю их рядом. Номера, печати и подписи различаются, различаются даже машинки. Но расчёт у всех трёх один, сорок восемь становятся девяноста шестью, а ошибка переходит из листа в лист без исправления.

Все три документа выписаны разными фирмами, разными машинистками и на разные заводы. Везде продаются детали для промышленной автоматики. Совпадают номер партии и сумма страховки. Одна и та же партия серебряных контактов трижды пересекает бумажную границу, каждый раз становясь дороже и ни разу не прибавляя в весе.

На последнем листе карандашом написано только:

«С днём рождения дочери я не опаздываю».

— Уедет утром, — говорит Ковальчук. — Значит, сегодня ещё будет убирать следы.

— Или прокладывать новые, — не уверен Рат.

Он складывает документы в конверт.

Мы выходим на Прагерштрассе. В витринах зажигаются огни, мокрые первомайские полотнища просохли и снова расправляются над тротуаром. Хозяин «Трабанта» оттёр с крыши красную краску и теперь показывает соседу пятно, которого в темноте уже не видно.

Книга Нимцовича остаётся у Байера. Аникин её не получит, на этот раз пустое место на полке оказывается хорошей новостью.

У нас есть три накладные. У Кёльна — два человека Пуллаха. У Пуллаха — человек Кёльна. У Рата и Ковальчука они все вместе оказываются в комплекте, что можно признать за успешную операцию.

Впервые за эти десять дней западные конторы смотрят не только на меня.

Теперь надо понять, сколько стоит подобный