Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

В руках у него была самокрутка. Он прикурил, затянулся и некоторое время смотрел на станцию.

— Все огневые точки подавил, — сказал он, наконец. — Одной винтовкой.

— Не одной, товарищ капитан. — Я пожал плечами. — Ефрейтор Валиева и ефрейтор Демидов помогли. Без них бы не вышло.

Капитан кивнул.

— Хорошие у тебя стрелки.

Он снова посмотрел туда, где лежали погибшие.

— Спасибо, сержант. От всего батальона спасибо. Командованию вашему отпишу. И про ребят тоже.

Его уже звали к телефону.

— Поешьте перед дорогой, — сказал он напоследок. — После такого лишний раз силы восполнить не помешает.

Капитан пожал мне руку и ушёл к новому командному пункту. Там связисты уже тянули провода и восстанавливали связь.

Алия молча протянула мне флягу. Я сделал несколько жадных глотков и только тогда понял, насколько пересохло во рту.

Мы посмотрели на Гришку.

Он стоял возле погибших без шапки и смотрел на Еремина, накрытого плащ-палаткой. Когда я подошёл, он тихо сказал:

— Он же горел… А всё равно шёл.

— Знаю, Гриш.

Демидов смотрел на землю.

— Он бы дошёл.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы взяли станцию. Еремин сделал своё дело.

Гришка кивнул.

Вечером заключённых исправительной роты построили во дворе у барака.

Ростовцев никогда не думал, что так невзлюбит собак. Чёрные овчарки с рыжими подпалинами смотрели на них и рвали поводки из рук конвоиров, брызгали слюной и заходились лаем, будто хотели разорвать весь строй.

Холодало с каждым днём. У половины строя форма оставалась летняя, и заключенные утеплялись чем могли. Находили в брошенных и разбитых домах одеяла, резали их и повязывали крест-накрест на грудь и на спину. Под пилотки поддевали женские платки. Сапоги, у кого они износились до дыр, подматывали верёвками и тряпьём.

Господи, думал Ростовцев, оглядывая строй. Во что вы нас превратили. Мы же были солдатами…

По документам их часть называлось длинно: пятая рота второго полевого подразделения военных заключённых. Хоть форма на людях и оставалась армейской, солдатами их здесь никто не считал. Они были военными заключёнными, и об этом напоминали едва ли не на каждом шагу.

Ему самому повезло больше прочих. Он здесь недавно, и сапоги его пока оставались крепкими. На эти сапоги в первый же день стали жадно поглядывать, и Кранц дал совет, за который Дмитрий был ему теперь благодарен. Измажь, сказал, их золой и грязью до неузнаваемости, а лучше и голенище распори немного. Иначе ночью накинут на голову шинель да и снимут, утром ты будешь босой, а кто снял, никогда не узнаешь. Дмитрий послушался и собственными руками изуродовал любимые сапоги.

Над лагерем уже зажгли прожектор. Стоял он на деревянной вышке, в которой без труда угадывалась бывшая голубятня, и там, рядом с прожектором, наверху, мёрз пулемётчик.

— Для чего нас построили? — вполголоса спросил Ростовцев. — Рабочий день ведь кончился.

— Либо новеньких привезли, либо наказание кому-то влепят, — так же тихо ответил Кранц. — Неделю назад у двоих нашли листовки от русских. На немецком языке, там предлагали сдаться в плен. Так же вот собрали вечером и обоих привязали к столбам на холоде. На четыре часа. А мы смотрели. Стой и смотри.

Но на этот раз заключённым повезло, никого не наказали.

Перед строем снова вышел гауптман Гельмут Бреннер. Прошёлся вдоль шеренг, и Ростовцеву почудилось, что Бреннер выискивает глазами в строю именно его. Потом Бреннер заговорил. Говорил он о том, что работать надо лучше, что победа близка и что Германия будет помнить о каждом, даже о таких, как они. По мнению Ростовцева, это была полная чушь, и по серым лицам строя он видел, что не он один такого мнения. Агитацией здесь занимались по утрам, во время развода, когда ставили задачу на день. Вечерняя речь была делом невиданным, и никто не понимал, к чему она.

Понятно стало через минуту.

В ворота, под конвоем, въехал тентованный грузовик, а с ним два мотоцикла, передний и замыкающий с пулеметом на коляске. Задний борт откинули, и на землю стали спрыгивать солдаты. Шинели на них были ещё относительно свежие, не рванье, но погоны и знаки различия уже спороты. Новенькие.

Строй разглядывал их с любопытством. А новенькие глядели на строй и бледнели. Перед ними стояли, обмотанные кусками одеял и платками, самые настоящие оборванцы, и каждый новенький понимал, что смотрит на собственное же ближайшее будущее.

Кое-кому в строю этот испуг доставлял видимое удовольствие.

— Ничего, и вы такими станете, — прошипел Кранц. — Смотри, какие сытые. Щёки-то, щёки какие отъели.

Кранц преувеличивал, и Ростовцев это видел. Щёки у новеньких были уже не те, что у пополнения августовского, когда армию снабжали по-людски. Снабжение хромало теперь на обе ноги, и по здешним новичкам это видно. Кранц попросту выдавал желаемое за действительное.

А Ростовцев внимательно, даже скрупулезно разглядывал прибывших.

Вот спрыгнул рыжий матёрый детина со злым взглядом. Этот, единственный из всех, не боялся, похоже, ничего. Пока не боялся. До первой мины, что разорвётся под соседом по цепи, подумал Ростовцев.

Вот сполз маленький, щуплый, с виду мальчишка. Только по морщинам у глаз было видно, что мальчишке на самом деле за тридцать.

А потом с борта сполз некто долговязый и нескладный, тут же зацепился полой за крюк и едва не упал. И показался он Ростовцеву знакомым. Лица он пока не видел.

— Становись! — скомандовал фельдфебель.

Автоматчики с собаками погнали новеньких в строй, в продолжение шеренги. Долговязый занял место, повернул голову.

И встретился с Ростовцевым глазами.

Фогель. Рудольф Фогель, собственной персоной. И отчего-то у Ростовцева потеплело на душе. Хоть одно знакомое лицо в этом аду. Хотя какой он ему знакомый, несколько дней в одной группе, но на совсем разных ролях, вот и всё знакомство. Однако теперь Дмитрий был рад ему так, будто встретил старого приятеля. Бреннер тем временем перешёл к делу, выдавая привычный инструктаж.

— Прибывшим слушать внимательно. Рабочий день не менее десяти часов, без выходных. Белые колышки на работах увидите. Шаг за колышки без команды приравнивается к побегу, часовой стреляет без предупреждения. Разговоры и прочие контакты с местным населением запрещены. Письмо отправлять разрешается одно в шесть недель, и столько же получать. Если, конечно, вам есть