Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Из шеренги новеньких послышался ропот. Кто-то пробурчал, что их не кормили с самого утра.

— Горячую пищу в роте раздали час назад, — ровно ответил Бреннер. — Вы на неё не успели, а распорядок здесь железный, и под опоздавших я не собираюсь ничего сдвигать. Кормят дважды, в полдень и вечером. Горячее завтра, в полдень, по распорядку. Считайте это первым уроком дисциплины. Разойдись по баракам!

* * *

В бараке новеньких встретили смешками и свистом.

Они тыкались по проходу со своими скатками, искали свободные нары, и отовсюду их гнали. Кто раньше пришёл, тот и хозяин, таков был здешний порядок. Каждому из униженных хотелось почувствовать над другим хоть какую-то власть, и лучше всего для этого подходили те, кого ещё с утра здесь не было.

Разве так поступают солдаты, думал Ростовцев, глядя на это. Разве так поступают люди.

— Чего задумался? — Кранц толкнул его локтем. — Знакомого, гляжу, увидел? Так зови сюда. У нас как раз нары освободились. Людвига сегодня… — Он сделал паузу, глянув на свободное место, и договорил, сглотнув: — Людвиг сегодня нашёл свою мину. Странное дело, Дмитрий, я по нему горюю, а сам думаю. Он ведь теперь свободнее нас всех. Отработал своё, отмучился, и никакой Бреннер ему больше не может приказывать.

Ростовцев уже не обращал внимания на упаднические разговоры нового товарища, привык за эти дни, да и возразить толком было нечего.

— Фогель! — окликнул он. — Рудольф! Сюда, рядовой. У нас есть место.

Рудольф, с такой же скаткой казённого одеяла и запасной сменой белья, как и всех вновь прибывших, пробрался к ним и заулыбался.

— Спасибо. Вот уж не думал, что окажусь здесь со снайпером.

— Мои снайперские заслуги суд в расчёт не принял. — Ростовцев усмехнулся. — Да и большевиков я, признаться, настрелять толком не успел.

Проговорил он это с облегчением, которого и не думал скрывать. Рудольф только поглядел на него внимательно и ничего не сказал.

— А тебя каким ветром сюда занесло? Я думал, ты при штабе, как сыр в масле. Сколько тебе дали? — спросил Ростовцев.

— Год. Измену доказать не смогли. Повесили остальное. Ложные показания, сокрытие обстоятельств.

— Как так получилось, Рудольф?

— Ваш командир очнулся, — сказал Рудольф. — И дал против меня показания.

— Очнулся, значит. — Ростовцев сжал зубы. — Думал, не выкарабкается. Грех такое говорить о своём командире, только после того, что он сделал со всеми нами, я, видит бог, желал ему скорейшей смерти. А он ещё всех нас переживёт. Такие живучи.

Рудольф стал устраиваться на нарах, и тут к ним подошёл Густав.

Здоровяком Густав был раньше, а сейчас исхудал. И после трёх недель здешней кормёжки и работы он заметно, едва ли не в полтора раза усох, однако оставался по-медвежьи широк в кости. Один глаз у него заплыл лиловым синяком, а в руках он держал рваное, светящееся насквозь одеяло.

— Эй, новенький, — сказал он, останавливаясь над Рудольфом. — Дай-ка мне твоё одеяло. Держи взамен моё. Меняемся. Порядок у нас такой, проявлять уважение к старшим.

И он бросил свою рвань Рудольфу на колени.

— Неправильный это порядок, — Рудольф спихнул тряпку на пол.

— Ты должен отдать мне свое одеяло.

— Ничего я не должен. Я такой же заключённый, как и ты.

— Гляди-ка. Наглый. — Густав повёл уцелевшим глазом по сторонам, собирая публику.

— Оставь его, — сказал Ростовцев. — Это мой товарищ. Не трогай.

— А ты вообще молчи. — Густав повернулся к нему, расправив плечи. — Руссише швайн. Ты же русский. Да? Почему тебя вообще не расстреляли, русская свинья?

— Я гражданин Германии, — пробурчал Дмитрий.

— Русская свинья и есть русская свинья, хоть с каким паспортом.

Вокруг уже собирались. Заключённые стекались на намечающееся зрелище, и в толпе одобрительно загудели. Кто-то повторил про свинью, кто-то засмеялся, задние вытягивали шеи.

— Я не ищу ссоры, — ровно сказал Ростовцев. — Отстань от нас, и я забуду этот разговор. Оскорбления, так и быть, тоже забуду.

— Слыхали? — Густав хохотнул на весь барак. — Все русские — трусы. Все до одного.

Про Густава здесь знали всякое, и его побаивались. До суда он служил в миномётном расчёте. Под обстрелом унтер погнал его за оставленными минами, а Густав сказал, что это верная смерть без толку. Тогда унтер замахнулся, и Густав ударил первым. Ударил всего лишь один раз. Челюсть унтеру собирали потом в госпитале, прелом был в трёх местах.

Теперь Густав отпихнул Рудольфа плечом и наклонился за его одеялом.

Рудольф ударил. Руки у него были худые, но крепкие и жилистые. Удар он нанес в висок, у самого уха. Свалить такого быка этим ударом было нельзя, к тому же Густав в последний миг отпрянул, и кулак прошёл вскользь.

— Ах ты, дерьмо! — взревел Густав.

Он смял Рудольфа, прижал его к стене и принялся месить по рёбрам. Рудольф не отступал и не закрывался, а вязал удары руками. Ростом он был выше, и вдруг словно бы наклонился к Густаву, к самому уху, будто собрался что-то шепнуть.

Густав заорал.

Он рванулся назад, схватился за ухо, и из-под пальцев у него брызнула кровь.

— Проклятый пёс! — взвыл он. — Он откусил мне ухо! Ухо мне откусил!

Двое его приятелей сунулись было вперёд. Но рядом с Рудольфом уже стоял Ростовцев, и в руке у него был острый обломок камня.

— Не подходить, — сказал он негромко. — Он получил своё. Опомнитесь, пока целы.

То ли камень подействовал, то ли окровавленный рот Рудольфа спугнул всех. Фогель сплюнул кусок плоти и поглядел на них, и те остановились. А вожак их выл, зажимая ухо. Где-то в толпе несмело хохотнул один человек, за ним второй, и вот уже по бараку пошёл смешок. Ещё утром от Густава загодя шарахались, а теперь его авторитет пошатнулся.

Загремела дверь, и внутрь забежали двое охранников с собаками.

Толпа брызнула по углам. Овчарки хрипели на поводках, охранники прошлись по проходу и раздали дубинками тумаков тем, кто замешкался. Густава, с его залитым кровью куском тряпки вместо платка, пристально оглядели.

— Что случилось? — спросил охранник.

—