Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Если передать документы сейчас, — говорю я, — проверка выйдет на деньги до голосования.

— Возможно, — отвечает Рат.

— Если ничего не делать, Пуллах может выйти сам.

— Возможно, — повторяет он.

— А если дать ложный след, тогда мы прикроем кассу, — рассуждаю я.

— На два дня.

— И прикроем подкуп, — добавляю еще.

— На те же два дня.

Рат не спорит. От его спокойствия выбор не становится легче.

В моей прежней жизни голосование давно превратилось в фотографию табло и две недостающие единицы. Я знаю, что Барцель получит двести сорок семь голосов. Знаю поздние признания, слухи об уплаченных деньгах и споры о второй фамилии. Но никто из писавших об этом не сидел утром двадцать пятого апреля в кабинете с тремя накладными. В книге конец всегда стоит после причин и кажется неизбежным. Здесь причины ещё выбирают люди, поэтому конец не обязан повторять знакомую строку.

Если мы откроем кассу, у Барцеля могут появиться два голоса. Если спрячем, два депутата продадут решение, которое им доверили избиратели. Брандт останется у власти не потому, что убедил парламент, а потому, что чужая спецслужба заплатила за два пустых места. Восточные договоры получат ещё один шанс ценой, которую в газетах назвали бы их опровержением.

В восемьдесят третьем я отказался визировать одну бумагу и потом много лет считал тот отказ доказательством, что существует черта, за которой служба кончается. Тогда за моё решение заплатил я сам. Сейчас любой чистый поступок будет оплачен другими.

Гурьев ждёт. Он не предлагает мне правильного ответа.

— У Байера был старый договор на оборудование, снятое с производства, — говорю я. — Если появится четвёртая накладная, разница получит другое объяснение. Пуллах начнёт с него и с заводского архива. До четверга они не успеют проверить всю цепочку.

— Какое оборудование? — спрашивает Ковальчук.

— Контактные кассеты регуляторов вагонного освещения. Их перестали выпускать, но ремонтные партии ещё несколько лет ходили по складам. Номер позиции настоящий. Поставка будет ложной.

— Почему Байер?

— Его старый договор уже стоит в трёх документах. Если вставить другого, проверять будут обоих.

Рат открывает папку.

— Через Вайса можно дать Пуллаху номер и сумму. Он передаст, если решит, что это выводит их на Байера.

— А Байер? — спрашиваю я.

— Проведёт несколько неприятных разговоров. Возможно, потеряет договор. Задерживать его в Кёльне никто не станет без настоящей проверки.

— Вы этого достоверно не знаете? — спрашиваю я

— Не знаю.

Ответ остаётся между нами. Вчера Байер пересчитывал сдачу в ресторане и требовал убрать из счёта хлеб, которого не было. Сегодня я предлагаю вписать его в документ с товаром, которого тоже не было.

Гурьев кладёт обе ладони на стол.

— Приказа подделать накладную не будет.

Ковальчук поднимает голову.

— Товарищ полковник, тогда нам нужно принять другое решение.

— Решение о наблюдении и канале приму я. Если документ появится, за операцию и последствия отвечаю я. Но приказывать Соболеву поставить подпись под заведомой ложью не стану.

Он обращается ко мне.

— Вы можете отказаться. Объяснений не потребуется. Тогда эти три листа останутся у Рата, а мы зафиксируем, что в подделке не участвовали.

Гурьев откидывается на спинку стула и ждёт. Он не требует ответить сразу и не подсказывает, каким должен быть ответ.

— Если подпишу, когда раскроем настоящие накладные? — подумав, спрашиваю я.

— В субботу, — отвечает Рат. — Раньше, если голосование закончится и люди будут выведены.

Четыре дня. Не меньшее зло вообще, только меньшее на четыре дня. Я не знаю, останется ли оно меньшим к субботе. Не знаю даже, приведёт ли ложная накладная к тому исходу, который помню. Я выбираю короткую отсрочку и договоры, потому что цена их срыва мне известна лучше, чем цена этой бумаги. Этого недостаточно для уверенности, но достаточно для решения.

— Почему это должен делать Соболев? — спрашивает Ковальчук.

— Потому что четвёртой накладной у нас нет. Написать ее правильно может только определенный человек, инженер, сам лично работавший с накладными, — отвечает Рат. — А к вечеру она должна появиться у Пуллаха.

Рат вынимает ещё один лист — чистый бланк фирмы из Кёльн-Дойца. Настоящий адрес, настоящий номер торгового реестра, настоящая страховая компания. Пустыми остаются графы товара, веса и цены.

— Фирма под Кёльном, — объясняет Рат. — Её используют люди Байера для контролируемых поставок. Если Пуллах увидит, что недостающий четвёртый счёт замыкается на Кёльн, он решит, что Коммерсант скормил ему всю историю полностью. Начнёт проверять Байера вместо кассы.

— Байер все легко опровергнет, — говорит Ковальчук.

— Если его вообще спросят. Если даже поверят ответу, — разумно предполагает Рат. — Если две конторы сумеют договориться, кто первым должен признать, что следил за другой. Нам нужны не месяцы, а только четыре дня.

Я беру бланк. Бумага плотнее восточногерманской, водяной знак виден на свет. Печать и подпись уже стоят — настоящие, наверняка, снятые с какого-то другого старого документа. От меня требуется товар, который выдержит первый запрос толкового инженера и развалится только после долгой проверки у производителя.

— Нужна снятая с производства серия, — говорю я. — Такая, которую ещё держат в каталогах, но уже не возят со склада. Иначе Пуллах за час получит ответ.

Рат подаёт второй каталог.

— Этот?

— Слишком новый.

— Этот?

— Вес не сойдётся.

Мы ищем почти двадцать минут, но ничего подходящего в новых каталогах не находится.

— Нам нужна старая деталь, выпуск прекращён в шестьдесят девятом, как минимум. Например, запчасти поставлялись отдельно, серебро в них было, точную массу знали только на заводе в Карл-Маркс-Штадте и в западногерманском лицензионном бюро. Чтобы проверить строку, Пуллаху придётся отправлять официальный запрос или поднимать старый архив.

Гурьев надевает очки и повторяет еще раз:

— Приказа вам не будет, Андрей Николаевич. Бланк можно сейчас порвать. Тогда Мартин станет искать другого инженера, Пуллах продолжит искать четвёртый лист, а в четверг произойдёт то, что произойдёт. Решайте сейчас сами для себя без удобства сослаться на меня.

Он умеет оставлять человеку свободу так, что она весит заметно тяжелее приказа.

Я смотрю на три настоящие накладные. На серебряный контакт. На газету, где Брандта и Барцеля разделяет колонка типографской краски. Я знаю тот четверг, но мое старое знание больше