Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

В моей памяти Соболев умер четырнадцатого апреля, Биндер выстрелил два раза и навсегда исчез, Кёльн не получил от советского инженера ни Крамера, ни человека Пуллаха на вокзале. История дошла до двухсот сорока семи без меня, поэтому может тоже не повториться.

Теперь я уже почти две недели толкаю её своими руками и надеюсь, что она покатится в прежнюю сторону.

— Мне нужен заводской архив, еще один старый бланк и два часа времени, — уверенно говорю я.

Гурьев не благодарит меня, просто кивает головой.

— Ковальчук поедет с вами. Рат подготовит путь к Вайсу. Никаких контактов с ним без майора, — раздает он короткие приказы.

— Понял.

— После подписи принесёте документ сюда. В дороге конверт не вскрывать и никому не показывать.

Он смотрит на часы.

— Теперь идите на завод. Там у вас есть работа, которая пока остаётся настоящей.

За время дороги дождь успевает начаться и закончиться. На мостовой остаются тёмные полосы, трамвайные рельсы блестят до следующего перекрёстка. Ковальчук сидит рядом с водителем и читает заводское направление, которое Гурьев велел оформить перед выездом. По документу мы должны проверить претензию к западной партии контактов и поднять старые экспортные поставки.

— Хорошее прикрытие, — говорю я.

— Оно хорошее потому, что претензия настоящая, — усмехается майор.

Ковальчук убирает направление в папку.

— Сильно не торопитесь с накладной. Если в архиве нет подходящего документа, просто вернёмся и доложим.

— Время есть до утра, — напоминаю я ему.

— Поэтому и не торопитесь, — повторяет он.

Работа начинается с первого шага на завод, ведь около проходной меня ждёт Карл. Молодой электромонтёр держит деревянную коробку с новыми мостиками и смотрит на служебную машину так, словно она приехала разбирать его личную ошибку. Рядом стоит Пал Палыч Бортник. В руках у него старый мостик, завёрнутый в промасленную бумагу.

— Андрей Николаевич, приёмка снова пропустила не ту толщину, — говорит Пал Палыч. — Карл один ящик открыл. Там всё то же самое, более толстые контакты.

— Стачивать не начали?

— Я не дал.

Карл быстро объясняет, что мастер Берендт предложил снять по половине миллиметра и пустить партию в работу. Он говорит по-немецки, Пал Палыч переводит только технические слова, хотя я понимаю и все остальное.

— Вернуть поставщику, — говорю я. — Все ящики не вскрывать. Один мостик приложить к акту, один оставить как образец. Старый в шкаф не ставить, пока не проверят напайки.

Карл заметно выдыхает, теперь между его словами и приказом мастера стоят слова настоящего инженера.

— Берендт скажет, что цех встанет, — напоминает ему Бортник.

— Цех встанет быстрее, если снять нужное для работы серебро вместе с лишней толщиной, — уверен я. — Но обратно его точно не прилепишь, и никакую претензию уже не напишешь.

— Я ему говорил, но он не хотел слушать, — жалуется монтер.

— Теперь будет написано официально.

Мы идём в лабораторию. На столе лежит микрометр, возле него уже приготовлен бланк акта. Пал Палыч измеряет три мостика и диктует результаты. Карл записывает, один раз переставляет запятую и сразу исправляет. Я проверяю цифры и ставлю подпись под возвратом всей партии.

Подпись получается легко. Это обычная заводская бумага, за ней стоят металл, конкретный шкаф и люди следующей смены. Теперь через полчаса или час той же рукой придётся подтвердить то, чего вообще не было.

Пал Палыч убирает образцы в коробку.

— Вайс утром звонил, — говорит он. — Тот самый Генрих Оттович. Нашёл человека по старым контактам и просил уточнить номер договора. Я сказал, что вы вчера встретили поставщика на вокзале. Не лишнее сказал?

Ковальчук стоит у окна и просматривает акт, на Пал Палыча он аккуратно не смотрит.

— Не лишнее, — отвечаю я. — Куда Вайсу перезвонить?

— Оставил номер торговой конторы. До двенадцати будет там. Потом уезжает.

Пал Палыч достаёт из кармана сложенный листок. На обороте записаны размеры мостиков, на лицевой стороне имя телефонистки и дрезденский номер.

— Он действительно нашёл подходящие контакты? — для вида удивляюсь я.

— Говорит, в Магдебурге лежат четыре ящика. Только цена у них такая, словно внутри не серебро, а готовые часы, — тут же объясняет Пал Палыч.

— Сначала пусть пришлют образец, что-то не верится в полное совпадение, — решаю я.

— Я тоже так сказал. Значит, сегодня ничего не решаем?

— По настоящей партии ничего, — проговариваюсь я, потому что думаю точно не про Магдебург, а про понятное желание Вайса узнать номер нашего договора.

Пал Палыч не замечает оговорки. Он уносит коробку в отдел снабжения и по дороге останавливает Карла, который собирался вернуть на склад оба образца. Один должен обязательно остаться у инженеров на будущее. Их спор продолжается уже в коридоре и быстро становится частью обычного заводского шума.

Ковальчук складывает акт.

— Рат успел раньше нас, — объясняет он внезапную находку Вайса.

— Или Вайс собирался звонить ещё вчера, — не уверен я. — После нашего первого звонка.

— Проверим после разговора.

Сначала мы идём в архив. Фрау Леман по-прежнему сидит за деревянным барьером в чёрных нарукавниках. Перед ней две тележки с папками. На одной карточка «хранить», на другой «комиссия». Папок на второй заметно больше.

— Опять комиссия? — спрашиваю я.

— В пятницу. Если трое мужчин сумеют прийти в один час и еще каждый принесёт свою печать, — скептически улыбается фрау Леман, не верящая в настолько точную мужскую аккуратность.

Она берёт направление Ковальчука и читает его дважды. Советская печать её не убеждает, пока майор не показывает подпись заводского директора на обороте.

— Старые экспортные поставки с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый, — говорю я. — Контакторы, регуляторы, ремонтные кассеты.

— Это все равно три фонда.

— Нужны отменённые отгрузки по снятым сериям, — решаю я сократить поиски.

— Тогда четыре, — теперь поиски становятся только шире.

Фрау Леман оставляет нас ждать и катит стремянку к дальнему стеллажу. Ковальчук предлагает помочь. К стеллажу она его не допускает, но разрешает придержать стремянку.

Пока она снимает папки, я рассматриваю тележку «комиссия». На корешках стоят годы, номера цехов и фамилии людей, которых на заводе уже не помнят. После пятницы часть бумаг превратится в макулатуру. Если бы мы приехали на четыре дня позже, подходящую ложь пришлось бы придумывать