Рождение Колосса - Денис Старый

— Ты стал невыносимо скучен, Ибрагим. Почему ты один льешь желчь? Послушай двор, послушай мулл! Все вокруг говорят о том, что это будет славная, победоносная война. Это возрождение великой державы, которая даже при моем блистательном предке, Сулеймане Великолепном, не была столь величественной и грозной, как сейчас! Почему ты один упрямо твердишь, что мы клонимся к закату, когда весь мир слепнет от восхождения нашего солнца⁈

Визирь мысленно поморщился, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. В последнее время Ахмед III полюбил сравнивать себя с солнцем. Подражание французскому монарху, Людовику XIV, которого льстецы прозвали «Королем-Солнцем», перешло все границы.

«Лучше бы ты, о Великий, подражал французам в жесткой муштре их пехоты или в устройстве чиновничьего аппарата интендантств, — с тоской подумал Ибрагим-паша. — Но нет, ты, как ребенок, перенимаешь у европейцев лишь то, что блестит. Лишь то, что кажется красивым. Опасно… Как же опасно путать дворцовый спектакль с войной».

Разумеется, вслух он этого не произнес. Какой смысл? Он говорил об этом не раз, но лишь наедине, за закрытыми дверями. Здесь же, на продуваемом холме, в окружении молчаливых янычарских держиморд с обнаженными ятаганами, любые слова сомнения граничили с государственной изменой.

Поэтому Великий визирь лишь привычно, театрально улыбнулся. Это слегка придурковатое, восторженно-покорное выражение лица, отработанное годами царедворства, было его лучшей броней. Оно позволяло молчать, когда говорить правду означало потерять голову.

Напряженную паузу прервал сухой, пронзительный голос.

— Весьма занятно… — задумчиво протянул французский посланник, виконт д’Андрезель. Он стоял чуть поодаль, придерживая напудренный парик свободной рукой, а другой, затянутой в белоснежную перчатку, указывал на озерную гладь. — Согласитесь, господа, для простых рыбаков эта посудина слишком велика. К тому же, любые благоразумные крестьяне давно бы разбежались, чтобы не попасться под ноги авангарду превеликого воинства падишаха. А эти — стоят.

Все, стоявшие на холме, инстинктивно перевели взгляды вниз.

Действительно, непозволительно близко к берегу, из-за густых зарослей рогоза, медленно выдвинулась широкая, плоскодонная лодка. На ней был поднят грязно-серый парус. Эта деталь дико выбивалась из общей логики пейзажа и казалась откровенной нелепицей. Зачем парус на крошечном, глухом степном озере, которое наполовину заросло донными водорослями, где и на одноместной долбленке с трудом можно развернуться?

Ибрагим-паша не был военным, но у него был безошибочный, звериный инстинкт выживания, выкованный в серпентарии стамбульского двора. Мозг еще не успел сформулировать причину тревоги, а тело уже действовало.

Визирь бесшумно, скользящим шагом отступил назад, прячась за широкую, закованную в кольчугу спину одного из султанских телохранителей. Он бросил быстрый взгляд на Ахмеда. Великий господин еще не понимал, что происходит. На его лице застыло брезгливое недоумение. А вот француз, д’Андрезель, вдруг резко побледнел, осознав то же, что и визирь: лодка стояла бортом к холму, и парус на ней был нужен вовсе не для ветра. Он был маскировкой. Ширмой.

— Щиты! Закрыть султана!!!

Это был не привычный бархатный голос царедворца. Ибрагим-паша рявкнул резко, хрипло, со звериной яростью, не терпящей возражений.

От этой властной, почти оскорбительной в присутствии монарха резкости вздрогнул даже сам Ахмед III. Янычары, вымуштрованные реагировать на приказ, мгновенно сомкнули ряды, лязгнув железом и заслоняя падишаха своими телами.

И в эту же секунду тишину над озером разорвал неестественно громкий, тяжелый грохот.

Окрестности Хаджибея.

16 июня 1725 года.

— Бах! Бах! Бах!

Это был не треск обычных кремневых мушкетов. Звук был хлестким, низким, словно лопнула стальная струна толщиной с корабельный канат. Нелепая лодка внизу мгновенно окуталась густым, сизым облаком сгоревшего пороха.

Из-под фальшбортов, словно черти из табакерки, разом выскочили шестеро дюжих, широкоплечих гребцов. Никакой паники. Никакой суеты. Лихо, синхронно, как единый механизм, они ударили веслами по воде и начали стремительно отгребать назад, в камышовые заросли — туда, где их не достала бы ни одна пуля турецкого авангарда.

А на холме уже царил кровавый хаос.

Воздух разорвал истошный, захлебывающийся крик. Двое гигантов-янычар, стоявших впереди султана, рухнули как подкошенные. Одному тяжелая свинцовая пуля пробила медный щит и разворотила грудь, второго отбросило назад с простреленным горлом. Кровь брызнула на расшитые золотом полы султанского халата.

Ибрагим-паша, вжавшись в чужую спину, с расширенными от ужаса глазами смотрел на убитых. Дистанция от озера до вершины холма была огромной. Ни один мушкет, ни один янычарский штуцер в мире не мог бить так далеко и с такой чудовищной, дьявольской точностью. Ни один, кроме тех, что сейчас, очевидно, находились в руках русских диверсантов.

Солнце Империи еще даже не взошло над полем боя, а его лучи уже начали стремительно гаснуть в крови.

* * *

Поручик Преображенского полка Василий Иванович Куравлев лежал на небольшом плоту, в густой, пахнущей тиной и гниющими водорослями камышовой крепи, стараясь даже дышать через раз.

По всему выходило, что зеленый мундир преображенца, на которую была накинута маскировочная накидка, он носит последние дни. Если выживет сегодня, путь ему лежал прямиком в Полк Почетного караула — новую, абсолютную элиту гвардии, личный резерв Императора для задач немыслимой дерзости.

Солнце нещадно палило спину, пот заливал глаза, разъедая кожу, но Куравлев не смел даже смахнуть его. Он ждал. Ожидал в этой чертовой лодке, замаскированной под крестьянскую плоскодонку, когда на вершину лысого холма, возвышавшегося над степью в четырех сотнях шагов, взойдет султан.

Приказ, полученный перед рейдом, был жесток в своей математической расчетливости. Султана требовалось как минимум тяжело ранить, посеяв панику на самом верху. Но истинной, главной целью был Великий визирь. Именно в Ибрагим-паше, в его изощренном, по-европейски холодном уме русский штаб усматривал главную угрозу.

Но сверхзадача операции крылась в другом. Куравлев должен был доказать всей этой стотысячной османской армаде один простой факт: отныне для них стреляет каждый куст. Каждая ложбина таит смерть.

«Пусть замедляют марш. Пусть не досыпают, выставляя тройные караулы. Пусть истощают себя, возводя шанцы на каждом привале. Мы должны вырвать у турка три недели, измотать его до полусмерти», — так звучал приказ, отданный в унисон командующим Южной армией фельдмаршалом Петром Ласси и комиссаром армии Стрельцовым.

Все, больше нет возможности выжидать. Нужно делать дело и уходить. Убить, да хоть бы того офицера, который смотрит, как идут турецкие полки с холма. С того самого места, рядом с которым должен быть сам визирь, и даже султан.

Поручик подобрался, привстал, оттолкнулся шестом от илистого мягкого дна полуозера-полуболота, приблизился к лодке.

— Готовсь… — одними губами выдохнул