Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

усилилась. Я бросил всё и отошёл, едва сдерживая рвотный позыв. «Из одежды своей добычи брать ничего не буду», — твёрдо решил я и вернулся к оружию и доспеху. Сабля мне однозначно не подходила, да и доспех был сильно великоват. Взвесил в руке кожаный пояс — что-то он показался слишком тяжёлым. Я принялся изучать его и обнаружил с внутренней стороны четыре кармана. Развязал тонкие тесёмки одного, заглянул — и сердце забилось от радости. Внутри лежали серебряные монеты разной величины: от крупных кругляшей до мелких серебряных чешуек — другого названия и не придумаешь. Украдкой оглянувшись и убедившись, что никто за мной не следит, я проверил ещё три кармашка. Содержимое оказалось таким же. Тщательно завязав тесёмки в совершенно радостном настроении услышал фырканье и короткое, злобное ржание жеребца и испуганный возглас возницы.

— Вот зверюга! Чисто собака — чуть за плечо не цапнул.

Видать, возница проходил мимо жеребца, а тот решил, что чужак покушается на его личное пространство, и попытался укусить. Спасло возницу лишь то, что жеребец был привязан за повод.

— Эй! — подозвал я возницу жестом.

Ткнув пальцем в тело татарина, я показал: раздевай.

— Одёжу снять, что ли? — переспросил он, повторив мой жест.

Я кивнул и протянул ему мелкую чешуйку. Глаза возницы вспыхнули. Он схватил монетку и отправил её за щёку.

— Хорошо, — сказал я и указал на труп: работай.

— Да ты не тревожься. Мигом сполню. — И он сноровисто принялся раздевать мертвеца, складывая одежду рядом.

Откуда ни возьмись появилась женщина, что ехала в телеге. Где она пряталась — ума не приложу.

— Слышь, Агафия, ты одёжу простирни, как вода будет. Токмо хорошенько, а то воняет больно. Паря копейку дал за труды.

Женщина кивнула, свернула одежду и уложила в телегу. В дороге возница крепко сошёлся с выкупленной из плена бабой, и держались они как муж с женой. Попросив у возницы кусок сухой лепёшки, я подошёл к коню, ласково потрепал его по шее и протянул угощение. Жеребец принял дар и принялся кивать головой, словно признавая меня. Я тихо рассмеялся и погладил его по загривку. Затем принялся разглядывать конскую упряжь. Седло с высокой посадкой — как водится у степняков. Стремена подняты высоко. Сзади приторочены небольшие перемётные сумки из плотной ткани. Я отвязал их и выложил содержимое на халат. Мешочек с серо-жёлтыми кругляшами. Лизнул один — кислый.

— Так это ж курт! — вспомнил я. Творог кислый, высушенный на солнце. Хранится долго. Можно грызть так, а можно развести в воде — и будет кисломолочный напиток. Медная чаша, деревянная ложка, керамическая пиала. Кусок хлопчатобумажной ткани и бусы из неровных кусков полированного янтаря. Наверняка вещь дорогая. Я аккуратно завернул их в тряпицу. К луке был приторочен лук и колчан со стрелами. Достал лук из чехла из тонкой вощёной кожи. Короткий, наборный — сразу видно, работа искусного мастера. Тетива не натянута. Форма обычная для степняков — изогнутая. Но по отделке — без сомнений, вещь дорогая. Упаковал всё обратно. Сбруя добротная, под коня подогнана ладно. Жеребец фыркал и тыкался мне в плечо. Просил воды.

Я подошёл к вознице и жестами объяснил: нужно кожаное ведро и вода для коня. Для верности протянул совсем мелкую серебрушку. Монетка тут же отправилась за щёку, а возница протянул кожаное ведро и налил воды из большого бурдюка. Конь долго принюхивался, глядя на меня умными глазами, и, поняв, что другой воды не будет, принялся пить. Вылакал всё ведро.

Глядя на довольного возницу я подумал что явно переплатил.

— Живой, Искандер! — услышал я довольный голос Охрима. — Ого, гляжу, знатно прибарахлился! — воскликнул он, увидев моего коня.

Сулима морщился, оберегая левую руку, перевязанную тряпицей, которая пропиталась кровью. Все трое слезли с лошадей и подошли ко мне. Охрим попытался хлопнуть жеребца по крупу, но тот, резко дёрнув повод, злобно клацнул зубами и лягнул ногой.

— Но-но, — Охрим отдёрнул руку. — У… зверюга, — уважительно проговорил он.

Они собрались у кучи моих трофеев. Я взял в руки саблю и протянул её Матвею.

— Твой бери. Мой жить, — произнёс я, глядя на Матвея. Он растерялся и не знал, что делать.

— Чего столбом стоишь? Благодарит тебя Искандер за спасение, — толкнул его в бок Охрим.

Матвей нерешительно взял саблю.

— Благодарствую, Искандер, — коротко склонился он.

Затем я взял лук и колчан.

— Охрим, твой, — улыбнулся я, видя, как в свою очередь растерялся Охрим.

— А мне-то за что? — сказал он, беря мой подарок и доставая лук из чехла. — Ох ты… — восхитился он, любуясь луком. — Ну ты и угодил, Искандер! — невольно воскликнул Охрим.

— Сулима, твой бери, — указал я на доспех с мисюркой. Сулима вмиг позабыл о своей ране, присел рядом с доспехом и стал с явным удовольствием перебирать его.

— Ох, знатная вещь, — Сулима оглянулся на своих товарищей. — Токмо малец не знает цены того, чем нас одарил. Неправильно это. Будто мы его незнанием попользовались.

Я стоял и улыбался, видя радость своих друзей.

— Да нет, Сулима. Всё он знает и одарил от души. Только нам следует отдарок ему сделать. — тихо произнёс Матвей.

— Думаешь? — спросил Охрим. — Только чем отдариваться будем? Взяли барахлишка никчёмного, монет горсть. Сабля дрянь, коня малец сам себе взял. Да ещё какого! Наши не чета ему.

— Верно говоришь… — задумчиво протянул Сулима. — Видать, он начальство татарское завалил. Подумать не мог, что малец такое сотворит, вот и просчитался. А малой ничего себе. Убил воя и даже не моргает. По всему видать, не впервой ему убивать. Дела…

— И одарил нас, будто князь воев своих одаривает. Верно Сулима говорит. Подарки наши дорогие. Ежели всё продать — изрядная деньга выйдет, — озабоченно проговорил Охрим.

— Ладно, придумаем что-нибудь, — заключил Матвей, глядя на Искандера, который обихаживал коня.

— Да и с конём, братцы, как обошёлся! Признал его зверюга, и так скоро…

Боярин Пронин сидел под навесом своей телеги. Ему помогли снять кольчугу — сам он после боя едва держался на ногах. В отражении атаки боярин участвовал лично, не жалея себя. Ракша потом уточнил: то были именно ногайцы. В душе Пронин радовался — отбились, товар цел, да и потери оказались