Смейся! 2 - Денис Ратманов

Наташа проговорила по возможности холодно:

— Слухи о моей распущенности сильно преувеличены.

Он расхохотался.

— И умненькая! Мне все равно, преувеличены или нет. Ты мне нравишься, скрывать не буду. И я понимаю этих мальчиков, но не оправдываю. Да, ты правильно поняла: я предлагаю тебе стать моей. Только моей…

— Но я влюблена в другого… извините.

Наташа все же попятилась и уперлась в дверь, попыталась себя успокоить, что прямо тут ей ничего не угрожает.

— Это пройдет. Нужно думать о будущем, Наташенька. У тебя есть неделя на размышления. Ты же хочешь, чтобы твои проблемы решились, учиться было интересно? Или не хочешь тут учиться? Молчи, не руби с плеча. Подумай.

Воцарилась пауза, такая неловкая, хоть поскользнись и убейся. Гуссман рассматривал Наташу, будто мысленно раздевал ее и укладывал на этот самый стол, и ей хотелось прикрыться. Наконец она хрипнула:

— Я могу идти?

— Неделя, Наташа. — В его голосе прозвучала угроза, а потом он зазвучал ласково: — Я умею быть нежным. И щедрым. Иди.

Наташа не помнила, как вылетела и зашагала прочь. Она ничего не сделала, но ощущала себя грязной. Нет, Гуссман — не вариант, фу! Ну как так можно, видит же, что от него тошнит, и все равно будет лезть на молодое тело, ручки свои грязные тянуть. Или ему по фиг, что его считают мерзким? Или некоторые ради «фляпки» готовы на все? Так вот пусть их и пользует, зачем нормальных трогать?

Что делать? Забрать документы к чертям?

От мысли об этом захотелось разрыдаться в голос. Столько труда, она так готовилась и мечтала, и вот она тут, и теперь из-за одного молодого урода и урода старого должна уйти? Хрена им! Не отнимут они ее мечту.

Если станет совсем невыносимо, надо натравить одного урода на другого, пусть сожрут друг друга, твари!

Она не заметила, как почти бежит, цокая каблуками, и рыдает, и дождь смешивается со слезами. Остановившись, она достала зеркальце и посмотрела на себя. Мокрая курица! Хорошо, тушь водостойкая, а то расползлась бы по лицу. Поговорила с Игорем, ага. Пригласила его на тусовку. Если еще и он скажет, что занят или не хочет, вообще можно повеситься от тоски.

Как назло, Игорь был на работе. Наташа проскользнула в подсобку, было уже полдесятого, привела себя в порядок, спела две песни, переоделась и попыталась настроить себя на позитив. Игорь часто бегал в курилку, и это единственное место, где с ним можно было пообщаться, потому Наташа стрельнула сигарету у Антона и пошла туда, отбивая дробь зубами.

Когда пела перед толпой расстроенных рокеров, не было так страшно. Даже когда Саматов за горло держал, было не так, сейчас же просто ноги подкашивались. Все проблемы мгновенно попрыгали в тень Игоря, теперь он их повелитель. Захочет — рассеет, захочет — удвоит и обрушит на голову.

Курилка была во внутреннем дворике. Игорь курил в компании дерганного татуированного официанта, увидев Наташу, удивленно распахнул глаза:

— Ты куришь?

Она сказала, процитировав книгу, которую недавно читала:

— Вообще-то он не курил, но сегодня не смог себе в этом отказать.

Официант облапил ее взглядом. За сегодня это так ее достало, что захотелось ему врезать. Он считал ее эмоции и недобро уставился на Игоря, тот тоже набычился, обнял Наташу, притянул к себе.

Проблемы расступились, словно тучи, и брызнуло солнце!

— На байк-шоу ты выступила просто шикарно, — сказал он, поглаживая ее плечи.

Наташа вспомнила про отпечатки на шее и поправила красный, в цвет платья, платок.

— Вообще, у вас интересная группа получается, у нас я таких не слышал. Мне кажется, у вас большое будущее.

— Спасибо! — улыбнулась она, излучая тепло и счастье и чувствуя, что вот он, тот самый момент. — Игорь…

Он заглянул в лицо, вскинув бровь.

— Меня в субботу вечером пригласили на вечеринку. В Кучино двухэтажная дача, пойдешь со мной?

Игорь задумался, подумал с полминуты, у Наташи сигарета истлела, берез силу она сделала одну затяжку. Тучи начали сгущаться.

— А конкретно когда? — уточнил он.

— Девятого. С четырех, думаю… А дальше как пойдет.

— Почему бы и нет, — улыбнулся он. — А в честь чего праздник?

— Восемнадцать лет подруге. Будет много девчонок, она попросила привести парней. Возьмешь Милого? И еще кого-нибудь с актерского.

Игорь рассмеялся.

— Милый аж поскачет, к девушкам-то и еде! Еще есть Борман. Да, одно лицо с Борманом, думаю, эта роль его ждет.

— Ну а ты? — спросила Наташа, обмирая. — Пойдешь?

— А я… я пойду, не поскачу, — ответил он.

Это было лучшее, что она услышала за сегодня.

Два прекрасных дня — суббота и воскресенье — пролетели, будто и не было их. Погруженная в приятные заботы и хлопоты, Наташа и думать забыла о конфликте с одногруппниками и мерзком Гуссмане. Все это всплывало, стоило ей остановиться и задумываться, но она передергивала плечами, будто затвором, и отбрасывала неприятную мысль. Нежелание возвращаться в реальность гнало вперед, и Наташа бежала, работала, потом пела — и в воскресенье тоже.

А когда возвращался страх, думала, как выкрутиться. Саматова и одногруппников можно изводить, навязывая неправильные эмоции, которые будут их сбивать, не давать работать и играть. Но проблема в том, что, чтобы поделиться чувствами, их нужно испытать самой, а это не так просто. Вот если бы она умела мысли внушать — другое дело. Эмпатия адресно не работает, и надо все пропускать через себя. Но попытаться, конечно, стоит.

Как быть с Гуссманом, она не имела представления. Как выяснилось опытным путем, люди, которые работают с эмоциями, и представители некоторых профессий, например, врачи, резистентны к чужой боли, радости и чему бы то ни было. Могут ли они становиться приемниками? Наверное, но только когда сами этого захотят и откроются, иначе они попросту сгорят.

Допустим, Гуссман откроется, и что ему внушать? Жалость к бедной сиротинушке и чувство вины, что обижает ребенка? Теоретически это возможно, а как получится на практике, большой вопрос, потому что она в его присутствии цепенеет и зажимается.

Нужно на ком-нибудь потренироваться.

Так Наташа обозначила себе цель и шла в театральный, не повесив нос, а с расправленными плечами. Правда, увидев здание института, скисла и замедлила шаг. Что ее там ждет? Спокойный день? Унижение или битва за мечту?

Хотелось курить.