Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Ну… да, – покаянно кивнул я, слегка зарумянившись.

– А кто они?

– А вот не скажу! – в моем ответе звучало мстительное коварство. – Должна же быть хоть какая-то интрига!

– Вот всегда так! – разочарованно воскликнула мать. – Паршивец мелкий! На самом интересном… – Она пригорюнилась. – Как же ты вырос уже…

– Метр восемьдесят четыре, – мой желчный тон прикрыл смущение.

Зазвонил телефон и я, шаркая тапочками, поспешил в прихожку.

– Алё?

– Здравствуй, Андрей, – витой провод донёс уверенный голос Минцева. – Можешь завтра подойти часам… м-м… часам к пяти?

– В райком? – сухо уточнил я.

– Да.

– Буду.

И повесил трубку.

Вторник, 25 сентября. День

Ленинград, проспект Огородникова

Настроение у меня было немного шизофреническим – я одновременно и не хотел заходить в райком, и рвался туда. Меня останавливали вполне осмысленные рациональные причины, а вот эмоциональные, достойные отрока позывы толкали в спину, требуя немедленной сатисфакции. И степенная рассудительность взрослого человека ничего не стоила в юном бушевании чёрно-белого максимализма. Да, мне удавалось кое-как сдерживать душевные порывы с завихрениями, но за бесстрастной маской Чингачгука на юном лице клокотало неистовство и кровожадное желание снимать скальпы.

Я потянул на себя тяжёлую дубовую створку, и решительно шагнул за порог.

«А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» – воинственно крутилось в голове.

Стукнув в дверь бывшего кабинета Чернобурки, я вошёл и буркнул:

– Здрасьте!

– Здравствуй, Андрей. Проходи, садись.

Куратор, как всегда, вальяжно развалился за столом. Похоже, на службе он отдыхает от сохнущих пелёнок, тёплых бутылочек с разжёванными сосками и прочих семейных радостей.

Я снял куртку и меланхолически прошествовал к креслу для посетителей. Минцев с любопытством следил за мной.

– Что, не в настроении? – мурлыкнул он, щурясь, как большой дворовый кот, дежурящий у мусорного бака.

– Георгий Викторович, – негромко, но холодно заговорил я, глядя куда-то за стеклянные дверцы шкафа, плотно набитого синими томами ленинских трудов, – весной я расстался с одной девушкой… С Тамарой Афанасьевой из нашего класса. Особо я не страдал. Но, всё равно, меня сильно задело, когда Тома переехала с родителями в Москву, а мне и слова не сказала. Не попрощалась даже! Это случилось весной, а в начале сентября я узнал причину странного Томиного отчуждения. Она испугалась. Вернее, ее напугали! Арлен Михайлович Константинов…

Как я и предполагал, куратор дёрнулся, пристально взглядывая на меня.

– А откуда ты знаешь его фамилию? – спросил он прохладным голосом. – Разве он представлялся?

– Услыхал в лагере, когда товарищ Константинов мундир измарал, – усмешка моя вышла кривой и злорадной. – К нему так Светлана Витальевна обратилась. Так вот, этот товарищ, оказывается, уговорил Тамару следить за мной, и докладывать о том, с кем я встречаюсь, что делаю, что говорю… – я коротко выдохнул, словно разряжая нарастающее напряжение в себе, и сдавленным голосом продолжил: – Сначала он Пухначёву подбивал «стучать», но Марина – девочка крепкая, настоящая комсомолка. Мы с нею поговорили, и поняли друг друга. А Томка… – мне вспомнилась рыженькая «зеленоглазка», наши обнимашки на лестнице… В груди защемило, еще пуще распаляя натуру. – А Томка слабая, она сломалась! Плакала и боялась. Боялась и плакала…

Минцев слушал спокойно, с неким деловитым безразличием. Повёл головой, как будто воротник рубашки жал ему, и сказал, глумливо усмехаясь:

– Это тебе Акчурина рассказала?

У меня даже пульс сбился.

– Вы и за ней следите? – сипло выдавил я.

– А зачем? – хладнокровно сказал подполковник, пожимая плечами. – Элементарная логика! Ясмина Акчурина была ближайшей подругой Тамары Афанасьевой, а ныне она учится на том же факультете, что и ты. – Поёрзав, он устроился поудобней, и облокотился на стол. – Да, Андрей, Арлен Михайлович искал в твоём ближнем кругу людей, готовых сотрудничать с нами, и находил их…

– А на кой чёрт тогда сотрудничать мне?! – заорал я, спуская накопившееся зло. – Если вы вот так, мимоходом, окунаете моих друзей в дерьмо или вовсе ломаете им жизнь! Не доверяете?! Ну, так засуньте меня куда-нибудь, за высокий бетонный забор с колючей проволокой, и держите там! – с отвращением глянув на Минцева, я смолк, пытаясь хоть как-то успокоить разгулявшиеся нервы.

Куратор не хмурился. Он смотрел на меня бесстрастно и даже чуточку печально.

– Будь ты тем самым «Слоном», которого ищут американцы, мы бы так и поступили, – речь Минцева текла вяло, будто по обязанности. – Наверное… Ну, по крайней мере, такой вариант рассматривался. Запереть на каком-нибудь сверхсекретном объекте – и всего делов… Андрей, ты пойми, государственная безопасность не замыкается кремлёвскими стенами или Садовым кольцом, – заговорил он проникновенно. – Беречь надо весь Союз, от Москвы до самых, до окраин! И здесь личные обиды не в счёт. Да, «доверяй, но проверяй!» А как ты хотел? Слишком многое поставлено на кон. Миллионы жизней! Миллионы судеб, как бы пафосно это ни звучало! Помнишь, как тебя хотели вывезти за рубеж? Вижу, что помнишь. А ты знаешь, что происходило в июле? Мы же в курсе были, что для грязных «прямых акций» ЦРУ использует добровольцев, тех же боевиков НТС и прочую мразь! Тогда в Ленинград отправили чуть ли не полк отдельной дивизии осназа имени Дзержинского, а консульство США взяли под усиленную охрану, якобы с целью предотвращения терактов! До сих пор не знаю, кто же в меня стрелял – американцы или израильтяне? Вряд ли они моей смерти добивались, хотели бы – убили. Просто «удалили с поля», чтоб не мешал… «Моссад» всё испортил – и нам, и цэрэушникам! Всё пошло не по плану, мы подстраивались, что хуже всего, импровизировали на ходу… Ну, хорошо кончилось, и ладно! – помолчав, подполковник вздохнул: – Не злись, Андрей. Думаешь, я ничего не понимаю? Всё я понимаю… – Глаза Минцева опасно блеснули. – А тебе Акчурина не рассказывала, как товарищ Константинов и её хотел в разработку взять?

– Чего-о?! – вытаращился я.

– Того, Андрей! – довольно ухмыльнулся куратор. – Того самого. Арлен у нас большой спец по женскому полу! Да, пытался и Ясмину охмурить, но она, единственная из троицы, сразу и сходу послала его в пешее эротическое путешествие – даже разговаривать не захотела. Стойкая девчонка – честная и верная, прямо, как ты!

Я негодующе фыркнул, но душе стало тепло.

«Молодец, Яська!»

– А насчёт Афанасьевой ты зря… – Минцев почти разлёгся в кресле. – Всё с ней нормально. Вон, в МГУ поступила… на исторический факультет, кажется. Но звал я тебя по поводу совсем другой девушки, хотя тоже рыженькой.

Подумав, я задрал брови.

– Мэри Ирвин?

– В точку! – прищёлкнул пальцами куратор. Кряхтя, он выбрался из кресла и прошёлся, сунув руки в карманы брюк, отчего пиджак смешно встопорщился за спиной. – Сразу скажу,