Панцирная пехота - Денис Громов

Я потом узнал почему, и причина оказалась не в глупости.

- Товарищ Ковалёв, - ответил инструктор облсовета, немолодой человек с усталым лицом. - Я вам объясню, а вы не обижайтесь.

Я молча кивнул.

- У нас отчётность по количеству подготовленных, - он показал на папку. - Область отчитывается перед республикой, республика перед Центральным советом.

- Так.

- А вы предлагаете считать подготовленным только того, кто привёл двоих. То есть у нас в отчёте цифра упадёт втрое.

Он поглядел на меня.

- И как я это объясню?

Вот тут я и получил урок, которого мне не хватало все три года.

Дело было не в том, что мою мысль не поняли.

Дело было в том, что она ломала счёт, а счёт был устроен так, чтобы измерять не то, что нужно.

- Товарищ инструктор, а можно я предложу иначе?

- Предлагайте.

- Оставьте вашу цифру как есть, - ответил я. - Считайте подготовленным всякого, кто прошёл курс.

- А ваше правило?

- А моё правило пустите второй графой, - я показал. - «Из них подготовили двоих - столько-то».

Он подумал.

- То есть вы предлагаете считать дважды.

- Так точно.

- И зачем?

- Затем, что через год вы сами увидите разницу между графами, - ответил я. - И тогда решите, какая из них настоящая.

Он взял мои листы.

- А если не увижу?

- Тогда я ошибся.

***

Вторую графу ввели в сорок седьмом.

Через два года по области разница между графами составляла четыре с половиной раза - и по подрывам среди обученных эти две группы отличались вшестеро.

Тогда правило и пошло в дело.

Не потому, что я его придумал, а потому, что графа простояла два года и накопила цифру, с которой стало невозможно спорить.

Этому меня научил ещё майор Зотов летом сорок третьего, за минуту до того, как отказался подписывать мою первую в жизни докладную.

«Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит».

Он тогда её не подписал.

А через три года я наконец понял, что он был прав и что от его отказа моя бумага в итоге сработала лучше.

В апреле сорок шестого я поехал в Комаричи.

Не по заявке и не по разнарядке - по своей воле, взяв двое суток за свой счёт, потому что заявки на этот район у меня не было и быть не могло: Комаричи были в другой области.

Я ехал отдавать долг, о котором помнил два года и три месяца.

Женщина, у которой я грелся в январе сорок четвёртого, когда сломалась полуторка. Изба с пятью детьми. Поле за околицей, где немцы копали в ноябре. Четыре мешка зерна, привезённые из района. И вопрос, на который у меня тогда не нашлось ответа: как ждать сапёров, если сеять надо в апреле.

Я тогда выдал ей бумажку со своей фамилией и честно сказал, что есть вероятность, что она не поможет.

***

Деревню я нашёл на третий день.

Название я в тетради записал, но записал плохо, и пришлось спрашивать по дороге, и меня дважды отправляли не туда.

Она стояла на месте.

Двадцать с чем-то дворов, из которых теперь было жилых восемнадцать: за два года люди отстроились, поставили три новых сруба, и на околице виднелся свежий колодец.

Я пришёл пешком, к полудню.

Избу узнал сразу - по печной трубе, которая была подправлена наспех и стояла криво.

Постучал.

Открыла девочка лет двенадцати, поглядела на мои погоны и убежала внутрь, ничего не сказав.

Через минуту вышла хозяйка.

Ей теперь было под сорок, и она меня не узнала.

- Вам кого, товарищ военный? - не узнала она.

- Хозяйку. Я к вам в январе сорок четвёртого заезжал, грелся. У вас полуторка сломалась.

Она стояла и глядела на меня.

И вдруг переменилась в лице.

- Господи, - выговорила она. - Это вы, что ли?

- Я самый.

- Вы ж тогда бумажку дали!

Она сунулась в дом и через полминуты вернулась, держа что-то в горсти.

Это была та самая бумажка.

Сложенная вчетверо, протёртая на сгибах до дыр, обёрнутая в тряпицу.

- Я её берегла, - призналась она. - Я с ней в район два раза ездила.

- И что вам сказали?

- В первый раз сказали - ждите, - она поглядела на листок. - А во второй уже другой человек сидел, и он бумажку вашу прочитал и записал.

- И приехали?

- Приехали, - кивнула она. - В сорок пятом, в мае.

Мы сели на завалинку.

И она рассказала мне то, ради чего, как выяснилось, я и ехал.

Поле за околицей проверяли двое суток. Нашли восемнадцать штук, все по краю, вдоль дороги, - а середина оказалась чистая.

- То есть немцы середину не трогали?

- Не трогали, - она пожала плечами. - Сапёры сказали: они по краю ставили, чтоб с дороги не съезжали.

Я сидел и понимал, что за полтора года ожидания эта женщина ни разу не сунулась в поле, где мин было ровно столько, чтобы убить любого, кто пойдёт краем.

- А сеяли когда?

- В сорок пятом и посеяли. В конце мая.

- Поздно посеяли.

- Поздно, - согласилась она. - Урожай был плохой. Только он был.

Она сложила бумажку обратно.

- Товарищ военный, а вы зачем приехали-то? - не поняла она.

Я подумал, как ответить.

- Проверить, - ответил я наконец. - Я про вас два года помнил и не знал, чем кончилось.

Она поглядела на меня.

- Дык у нас хорошо кончилось.

- У вас хорошо.

- А у кого плохо?

Вот тут я и рассказал ей - единственный раз за всё время рассказал постороннему человеку то, что обычно держал при себе.

Про Гнилицы и Митрохину. Про мальчика на колодезном срубе. Про Витьку Соломина, погибшего месяц назад.

Она слушала, не перебивая.

- Товарищ военный, - произнесла она, когда я кончил. - А вы это всё в себе носите?

- Ношу, куда деваться.

- Плохо носите, - заключила она. - Я вижу.

Она поднялась.

- Оставайтесь ночевать, - велела она. - Утром поедете.

Обратно я ехал двое суток и всю дорогу думал