Панцирная пехота - Денис Громов

Он усмехнулся.

- Ну, показывайте.

Он читал их два вечера.

А на третий вернул и сказал то, ради чего, я думаю, и приехал.

- Ковалёв, вторую надо издавать, - произнес он.

Я поглядел на него.

- Товарищ полковник, там половина про несуществующего человека.

- Уже нет, - не согласился он.

Он положил передо мной папку.

- Читайте, - придвинул он её. - Только не при всех, а вечером.

Я прочитал её в тот же день, в общежитии, при настольной лампе.

Там были копии протоколов допросов немецких военнопленных - сапёрных офицеров, содержавшихся в лагерях на территории страны.

Восемь протоколов, снятых в сорок пятом и сорок шестом.

Я читал их часа три.

И в шестом протоколе, на четвёртой странице, нашёл то, чего искал три года.

Пленный обер-лейтенант, служивший в сапёрном батальоне пехотной дивизии, отвечая на вопрос о порядке минирования населённых пунктов при отходе, показывал следующее.

Что такие работы производились не силами дивизии, а специальными группами, прибывавшими из корпусного или армейского подчинения.

Что группы состояли из двух-трёх человек и работали автономно.

Что старший такой группы имел, как правило, инженерное образование и подчинялся непосредственно вышестоящему штабу.

Что он лично видел одну такую группу дважды: в сорок третьем и в сорок четвёртом.

И далее, на вопрос о фамилиях, показывал, что фамилий не знает, но что в дивизии этих людей называли между собой «Zeitmänner».

Люди времени.

Я сидел с этим протоколом за столом в общежитии на Тверской и глядел на это слово.

Zeitmänner.

Потому что за три года я собрал про них всё, кроме одного: как они сами себя называли.

И теперь оказалось, что называли их так люди, которые не понимали, чем они занимаются, - и назвали точнее, чем понял бы кто-нибудь другой.

Люди, которые работают со временем.

Ставят весной то, что сработает осенью. Оставляют целую деревню, чтоб в неё вернулись. Учат преемников, потому что знают, что сами могут умереть.

Я в тот вечер открыл вторую тетрадь и написал на первой странице, перед всем остальным, одну строчку.

«Их называли Zeitmänner. Это подтверждено протоколом допроса от 11 марта 1946 г.

Значит, они были.

Значит, я не выдумал».

И вот тут, впервые за три года, я почувствовал не облегчение и не торжество.

Я почувствовал пустоту.

Потому что всё это время у меня был противник, и этот противник держал меня - заставлял думать, считать, записывать и не давать себе спуску.

А теперь он превратился в строчку протокола, в слово из чужого языка и в восемь листов машинописи.

Он перестал быть человеком, за которым я гоняюсь.

Он стал явлением, которое надо описать.

***

Инструкцию мы сдали двадцать восьмого сентября.

Сто шестьдесят страниц, тираж двадцать пять тысяч, рассылка по всем областным и районным советам Осоавиахима.

Правило двойки вошло в неё третьим разделом, почти без изменений.

Фамилий на титуле не было - там стояло «Разработано рабочей группой Центрального совета».

Я к этому уже привык и не огорчился.

А на прощание Астахов отвёл меня в сторону.

- Ковалёв, у меня к вам два вопроса.

- Слушаю, товарищ полковник.

- Первый: вы понимаете, что через десять лет никто не будет знать, кто это писал?

- Понимаю, товарищ полковник.

- И вас это не мучает?

Я подумал.

- Мучило в сорок третьем, - честно признался я. - Потом перестало.

- Почему перестало?

- Потому что я в июле сорок третьего написал первую бумагу, и её напечатали без фамилии, - я поглядел на него. - И через два года я встретил человека, который по ней работал и не знал, кто её писал.

Астахов кивнул.

- А второй вопрос такой, - произнес он. - Что вы будете делать дальше?

- Работать в районе, - ответил я.

- Всю жизнь?

- Не знаю, товарищ полковник.

Он поглядел на меня очень внимательно.

- Ковалёв, вам двадцать два года. У вас впереди лет пятьдесят.

Он помолчал.

- И я вам скажу то, чего вам никто не скажет, - серьезным тоном произнес он. - Мины кончатся.

Я поглядел на него.

- Не через год и не через десять, - договорил он. - Через двадцать пять или тридцать. Их снимут, и работа кончится.

- И что тогда?

- А тогда останется то, что вы умеете на самом деле, - ответил Астахов. - А умеете вы не мины снимать. Мины снимать умеют тысячи.

Он застегнул шинель.

- Вы умеете сделать так, чтоб человек не спешил. Это, Ковалёв, редкая вещь, и она нужна не только в сапёрном деле.

Он подал руку.

- Подумайте об этом лет через десять. Раньше не надо, раньше вы не поймёте.

***

В Орёл я вернулся четвёртого октября сорок шестого года.

Была осень, третья в мирное время и четвёртая в этой жизни.

На вокзале меня встречал Ткаченко.

- Товарищ младший лейтенант, с приездом, - окликнул он.

- Здорово, Ткаченко. Как тут?

- Нормально, - доложил он. - Группа теперь шестьдесят четыре человека. Двое новых из Гнилиц, Никита Фомич привёл.

Мы пошли по перрону.

- И вот ещё, - прибавил он. - Заявок пришло сорок одна за сентябрь.

- Многовато.

- Много, - согласился он. - Только их теперь не триста сорок две, а сто девять всего. Мы за год двести с лишним закрыли.

Я остановился.

- Сколько закрыли?

- Двести тридцать три, - он поглядел на меня. - Я считал. Вы ж велели считать.

Мы вышли с вокзала.

Орёл стоял в лесах: восстанавливали вокзальную площадь, и по всей улице лежали штабеля кирпича, и работали женщины в ватниках.

Где-то за этими домами, в двенадцати кварталах между двух рек, три года назад человек по фамилии Хальм заложил в стену школы заряд с часовым механизмом, и старшина Гурьев нашёл его в октябре, за две недели до того, как в школу въехал госпиталь на сто двадцать коек.

Где-то в этом городе до сих пор лежало то, чего мы не нашли.

Мы шли по улице, и Ткаченко на ходу докладывал про группу, про поле, про то, что печку в учебной избе надо перекладывать, потому что развалилась.

- Товарищ младший лейтенант, а печника-то где взять?

Я поглядел на него.

И вдруг сообразил, что за три года ни разу не написал одному человеку.

- Ткаченко, у меня печник есть.

- Это где ж?

- Под