Александр Белый - Рождение державы

Когда протяжно заорал мулла, призывая правоверных к утреннему намазу, мы развернулись и ушли, отправились на службу в собор Святого Георгия, ставку Вселенского Патриарха.

Проповедь читал батюшка в богатом, шитом золотом облачении, сопровождаемый десятком дьячков и служек. Священник, видно, не простой. После службы мы подошли к нему на благословение и договорились о повторном крещении Антона в православие.

Конечно, его крестным отцом был я, ну а крестной матерью уговорили стать гречанку Ирину, молодую женщину лет двадцати. Она была одета в длинные темные одежды и укутана в черный платок. Но это не скрывало ее вполне хорошенькую фигурку и тонкие черты лица с большими карими глазами и аккуратным, с небольшой горбинкой носиком. Молилась она искренне и долго, после службы еще продолжительное время стояла на коленях у распятия и истово била поклоны. Нашу просьбу Ирина выслушала с некоторым сомнением, но затем махнула рукой и тут же согласилась.

После завершения обряда крещения мы пожертвовали церкви кошель золота. Антон взял свечи и пошел к образам, Данко отправился на исповедь, мы же с Ириной задержались поговорить за жизнь. Как кумовья, ничего скрывать были не вправе, поэтому на тему того, кто мы есть на самом деле, коротко друг друга просветили.

Греческий язык я не знал совершенно, но Ирина прекрасно владела турецким, поэтому проблем с общением у нас не возникло. Оказалось, что она происходила из небедной купеческой семьи, но совсем недавно стала и круглой сиротой, и вдовой, и нищей одновременно. Мама умерла давно, а отец и муж, с которым в счастье прожила три года, погибли в порту на Кипре от рук разбойников. На семейной торговой шхуне домой вернулись лишь дядя и двоюродный брат. А в прошлом году от лихорадки умерла ее годовалая дочь. Вот такова судьбинушка.

Сейчас все хозяйство семьи было распродано родным дядей за какие-то непонятные долги отца, а она вместе с младшим братом Анастасисом стала его иждивенкой.

– Ира, возьми, – вытащил из пояса десять золотых дублонов и вложил ей в руку.

– Что ты! Забери! Я не могу взять! Это очень большие деньги, и я стала крестной матерью не поэтому. – Вообще-то мы разговаривали тихо, но сейчас она почему-то смотрела на меня испуганно, даже голос повысила.

– Ира, для меня лично это не деньги, а тебе они пригодятся. И знай, теперь у тебя появились новые члены семьи – кум и крестный сын. Похоже, ты женщина хорошая, так что если что-то не ладится, бросай все, забирай братика и поехали с нами. Поверь, мы тебя не обидим.

– Ну нет, как же можно все бросить? Мы здесь родились, и вообще…

– Вот-вот, если вообще, то ты подумай. Видишь, какие у нас парни симпатичные? Влюбишь кого-нибудь в себя, еще раз замуж выйдешь, детей нарожаешь.

– Скажешь такое, – смутилась она. – Я уже старая.

– Да какая же ты старая?! Да по тебе даже не видно, что ты рожала! Короче! Мы в Константинополе будем еще дней шесть-семь, поэтому, если надумаешь, подходи к дворцу Али Фарида-паши, вызовешь меня через привратника. Знаешь, где это?

– Конечно, знаю.

– Вот и отлично. А денежку не держи в руке, спрячь куда-нибудь.

– Ага. – Она отвернулась и задвинула монеты куда-то в складки одежды, затем повернулась ко мне лицом, перекрестилась и поклонилась. – Дай Боже тебе, благородный Михаил, крепкого здоровья и долгих лет жизни.

– И тебе, дорогая Ирина, желаю счастливой судьбы, – также перекрестился и склонил голову в ответ.

В это время подошел взволнованный Данко и стал переминаться с ноги на ногу. Видно, что-то хотел сказать.

– Ну говори.

Он склонился ко мне и на ухо прошептал:

– В общем, сир[15], я это…

– Да не мямли, говори.

– Хочу признаться, на исповеди сказал, что поклялся служить князю, который поставил целью своей жизни вернуть Софийский Собор в лоно материнской православной церкви.

– Еще что говорил?

– Ваше имя назвал, сир. Затем все о своей жизни рассказал.

– А грехи батюшка отпустил?

– Да…

– Вот и отлично, ты сделал все как надо.

В это время подошел Антон.

– Слушай, – сказал ему и кивнул на Ирину, – а проводи-ка крестную домой. И еще, я ей предложил отправиться вместе с нами, у нее в жизни возникли некие проблемы. Короче, как крестная крестному, она тебе сама должна рассказать, но ни славянских наречий, ни испанского языка она не знает, так что позже поведаю. Ничего, Ира, – повернулся к ней и сказал по-турецки, – если отправишься с нами, всему научим. Это предложение от чистого сердца, так что не прощаюсь, а говорю до свидания.

– До свидания, благородный Михаил, мы с братиком подумаем. – Она еще раз поклонилась и вместе с Антоном заспешила к выходу.

Мы с Данко пошли следом, но по пути внезапно встретились с тем самым степенным батюшкой, который правил службу и проводил обряд.

– Уже уходите, дети мои? – спросил он, но посмотрел именно на меня, его глубокие, темные глаза были внимательны и настороженны, словно он говорил с человеком, от которого можно было ожидать незнамо чего. – А не хочешь ли и ты исповедью облегчить свою душу?

– Не готов я, отче. Сейчас вы воспримете мои слова как исповедь тронутого умом недоросля. А вот осенью у вас появятся основания мне верить, тогда-то и исповедуюсь. Мало того, буду просить аудиенции у Вселенского Патриарха. А так, да, грешен я, отче, очень.

– Что ж, склони голову. – Я немедленно склонился, а он укрыл меня епитрахилью[16] и прочитал молитву, затем отпустил грехи и перекрестил. – Иди с Богом. Не греши, и пусть поступки твои будут богоугодны.

В прошлой жизни, честно говоря, особо набожным человеком не был, к тайне исповеди относился несколько настороженно, да и во многих священнослужителях видел не слуг Господа, а бизнесменов. Но сейчас-то точно знал, что среди православных служителей еще не успели родиться уроды (в прямом и переносном смысле этого слова), которые торговали бы интересами собственной церкви. Тем более церкви-мученицы, находящейся во враждебном религиозно-политическом окружении и потерявшей свои важнейшие святыни. И не мучила меня никакая шпиономания в стенах этого храма, и не боялся, что буду продан недругу.

Сейчас идеологий типа марксизма, ленинизма, сталинизма, фашизма, шовинизма еще нет. И надеюсь, что уже никогда они не появятся. Сегодня единственно действенная идеология – это религия, и без поддержки того или иного течения, а главное, людей, его исповедующих, любое начинание, особенно развитие государственности, можно хоронить сразу. Ибо за веру на костер готов взойти даже крестьянин, а слово, сказанное пред ликом Господа, значит больше и будет исполняться крепче, чем самый важный международный договор, подписанный монархами разных стран.