Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

— Победителей не судят.

Да от этой фразы, верно, перевернулись урны с прахом классических римских юристов, зато собственное маленькое войско начало смотреть на августу с обожанием. Это было разом и прощение, и признание заслуг, так что всякого зажиточно выглядевшего пленника новоиспечённые императорские букелларии воспринимали как пополнение собственной мошны.

* * *

Один из пленников, вытряхнутый из украшенной кольчуги и поножей, пришёл в себя в месте, которое отвели в карагоне для легкораненых пленных. Его, бессознательного, честно привезли ребята Юстина, после чего Анна констатировала контузию и велела сложить к несрочным. Пленник надеялся остаться неузнанным, но, на его беду, раненых обходил с утешением епископ Теодор.

Присел рядом на траву, не жалея скромного своего одеяния, спросил:

— Ну и стоило ли оно того, сын мой?

Артуис пожал плечами.

— Без портов, без городов, без железа в горах… Моё королевство должно было или подчиниться тому же Гвинеду, или попробовать добыть то, без чего может быть только нищей провинцией. Знаешь, что мне нужно было, по самому скромному счёту? Горное оборудование. То, что есть в наших шахтах, одряхлело, ломается, а новое сделать некому. А руды, что можно было добыть по-прадедовски, копанками, прадеды и выбрали.

— Сломать у соседа забор, чтобы починить свой?

— Когда в округе нет леса, — сказал Артуис, — и не такое случается.

Теодор вздохнул.

«И не такое случается» — местная, крестьянская поговорка. Потомок гордых северян, злой и образованный захватчик, вжился и врос в эту землю. Теперь, без брони и оружия, он и напоминал крестьянина, в голодный год пошедшего разбойничать.

«Прости, меня, Господи, но мне детей кормить нечем!» — и в неповинного ни в чём проезжего из кустов летит стрела.

В краях, в которых помнят годы без лета, когда не вызревал даже овёс, таким удивить некого.

Как некого и разжалобить.

Артуис сидел, положив на колени натруженные руки — да, с мозолями от меча и пера, а не плуга или молота, но руки того, кто честно нёс крест своего сословия, а не прожигал жизнь в наслаждениях. Наконец, король вздохнул.

— Независимо от того, что ОНА со мной сделает, и кто она есть на деле, я теперь буду признавать её истинной августой и дочерью Ираклия Великого, — сказал он. — Такой проиграть не стыдно: били же соседей франкские королевы-матери? И да, преосвященный Теодор — похоже, меня она оглоушила лично. По крайней мере, стреляла по той части линии, где был я.

Теодор кивнул.

— Скорее всего. Судя по тому, как твои люди бросились мстить за тебя, они тебя любят. Августа это использовала, чтобы заставить их сломать строй. Чтобы те, кто должен был прикрывать линии спину на случай обхода или засады, тоже бросились в беспорядочную свалку. Меня, по правде говоря, беспокоит её способность использовать против людей не их пороки, а самые светлые стороны. Страшный это дар — превращать верность в слабость, честь в ловушку.

— Византийка, — пожал плечами Артуис.

Он, как и многие, использовал старинное название города, который позже стал Новым Римом, Константинополем, столицей мира. Новым Вавилоном, блудницей, сидящей на Звере, пускай и крещёной.

— Скорее нет, чем да, — заметил Теодор. — Она и жила-то там… Ну, года три. А так кочевала с отцом по бивакам, ну или в башне на острове томилась.

— Мне хватило, — заметил Артуис. — Теодор, скажи, что с моим сыном?

— Отступил в лагерь. Знамя там, по крайней мере, его. Потому наши берегутся и держат строй… Ты, сын мой, что вообще собираешься делать дальше?

— Ничего, — сказал Артуис. — Я в плену, а пленники переговоров не ведут. Надеюсь, сын прорвётся.

Теодор покачал головой. Он разбирался в военном деле достаточно, чтобы понимать — здесь и сейчас для Кередигиона всё кончено. Можно поднять всех, кто обязан или желает служить, спрятаться за стены старых римских фортов и старинных укреплений на холмах, вести войну засад в лесах и горах. Только это будет возможно, если диведская армия сейчас не двинется вперёд. А она двинется, сминая любое возможное сопротивление, не позволяя собраться войскам, да ещё и призывая деметские кланы восстать и перестать быть людьми второго сорта, униженной податной массой.

С повозок за пленными присматривали бывшие возницы, а теперь — охранники временного укрепления. Рядом ходил взад-вперёд легионер с перевязанной рукой — у Августины людей было негусто, и легкораненые помогали со службой попроще. Невдалеке депотаты кого-то перевязывали. Кто-то стонал. Кто-то ругался сквозь зубы.

Тень от повозок укрывала их обоих от зноя — ещё один кусочек продуманной заботы даже о пленном враге. Тень лежала ровными четырёхугольниками, точно и её разметил механик с мензулой и рейками. Епископ задумался: это, всё-таки, форма милосердия или просто точное следование инструкциям Маврикия и Ираклия по разбиению лазарета?

* * *

Совсем неподалёку, без всякой тени, на сочной июльской траве — она отчаянно пачкалась соком, но это никого не беспокоило — сидели несколько усталых воинов, обсуждали, что делать завтра. Устроились в кружок, не по чинам. Как бы римляне ни любили порядок и чинопочитание, война перемешивает чины и сословия, как повар — суп.

Разве говорили, по традиции, от младших к старшим. Картина выходила радужной и одновременно совершенно неприемлемой. Четверть армии как корова языком слизала. Анна клялась вернуть в строй половину. Со временем. Когда выздоровеют. Для этой эпохи — невероятно много, ещё одно подтверждение, что ученица императрицы — настоящая волшебница без всяких оговорок. Даже если волшебство — это знание, где нужно нажать, чтобы кровь не текла.

Такова была цена небольшой ошибки. Августина знала, что дружина обязана мстить за павшего вождя, потому и била не насмерть. Она хотела, чтобы комитатские Артуиса выносили, спасали, охраняли — и перестали участвовать в сражении. Это должно было ослабить и деморализовать линию, притормозить её. Тогда ополчение бы не побежало, а отошло за укрепления, и бой сложился бы совсем по-другому. Увы, вотадины то ли сочли Артуиса убитым, то ли решили, что лучшая помощь раненому вождю — сломать врага побыстрей… Это должен был показать опрос пленных. Пока важно было то, что просчитывать своих нынешних противников у Августины пока не получалось, и это было очень плохо. Припомнилось, что епископ Теодор в ночь перед боем обещал разговор о норове местных королей… да и людей вообще, но с ним сначала ругались, потом запускали огонёк, потом нашлись другие дела. В бою — обернулось кровью.

Теперь приходилось вспоминать Сунь-Цзы, о том, что, если знать себя и не знать противника, проиграешь половину