Дивед - Владислав Артурович Кузнецов
Вот у воина впереди спата застряла в чужом щите — вотадин провернул его, хрупкий клинок из местного фосфористого железа хрустнул, но враг открылся — и августа метнула в прозор между щитами обычный болт для баллисты. Места для замаха не было, ни убить, ни толком ранить короткая стрелка не могла — зато заставила врага отшатнуться. Воин впереди дёрнул с пояса кинжал.
Щиты трещали, но центурия шла вперёд — с мечами, пьющими кровь, каждый шаг означал взятую жизнь. Солнце стояло ещё невысоко, зато заглядывало кередигионцам в глаза, заставляло щуриться. Не раз потерянного врагом мгновения хватало, чтобы спата легионера нашла цель.
Августа отшагнула назад. Громко сказала:
— Мне нужно видеть поле!
Это был скорей повод не путаться у солдат под ногами, но звучало это командой и требованием.
Эйлет кивнула. Оглянулась. Коротко смерила взглядом телохранительниц подруги. Не то, хилые! Зато её рука цапнула за балахон с крестом ближайшего депотата, что не был занят раненым. Ткнула в одного из музыкантов с тубой и одного горниста, тех, что покрепче.
— Ты и ты, — сказала. — Бросайте трубы. Поднимем августу!
Подставила Августине свой щит.
— Лезь. — Эйлет впилась пальцами в край щита, готовясь принять вес. Готовясь поднять августу над кровавой сумятицей боя. Готовясь внести этот миг в летописи.
Потому что именно сейчас, наконец, завершался растянувшийся на годы цикл коронации полноправной правительницы империи. Назначение отцом соправительницей, признание Сената, миропомазание — это было совершено над Августиной ещё в Константинополе, и никем не отменено. Сенат некогда официально отверг её мать — но не Августину. На деле — потому, что она тогда была слишком маленькой, но формально во власти Августине отказано не было, а умолчание работает в обе стороны.
Здесь, в Диведе, она получила аккламацию — одобрение народа и войска, и благословлённый церковью меч, знак власти и защиты даже более древний, чем царский венец.
Сегодня и сейчас совершается последняя часть церемонии провозглашения правящего императора.
Поднятие победоносным войском на щит.
В победе Эйлет теперь не сомневалась.
* * *
Юстин в который раз пообещал себе заказать шлем с козырьком, как у августы. Стрел он не боялся — а точней, не имел права показать, что опасается получить очередной шрам, который уже не залечится — но сейчас его маленький конный клубок выходил к полю главного боя с северо-востока, и светило время от времени слепило его на левый глаз.
В остальном же всё было хорошо, даже отлично. Враги лезли в карагон, отчего Юстину было ни горячо, ни холодно — главное, что все повёрнуты к нему спиной. Это явно сработала какая-то полководческая хитрость — заставить противника карабкаться на возы, когда его бьют с боков. С одной стороны от карагона мельтешил значок ополчения — всего один, но он двигался вперёд, значит, всё было неплохо. С другого фланга пёрли регулярные центурии — причём обе. Их значки — подвеска из серебряных фалер и «лохматое солнце» — стояли уверенно. Баллистарии попросту счищали копейщиков северян со строя товарищей, как ракушки с днища обросшей лодки! Легионеры понемногу заворачивали фланг, и было видно, что здесь тоже всё оборачивается в пользу диведцев.
Правильно оборачивалось, только медленно.
Над регулярными центуриями колыхался императорский лабарум. Под ним сама Августина, вознесённая над строем, отмахивалась от редких стрел щитом, точно лошадь от августовских оводов.
Вот она заметила свою конницу, своих букеллариев. Докричаться нельзя, далеко, и пальцы не разглядеть — и ей пришлось отбросить щит и семафорить руками.
Зато всё сразу стало понятно, да и работёнку она подкинула весёлую и по силам.
Часть вотадинов забегает в карагон через вход. Маленький конный отряд никак не может им это воспретить — зато с тем, чтобы как следует наподдать в спину и погнать дальше, покалывая копьями в зад — справится отлично!
— Так, — сказал Юстин. — Сейчас мы им всем покажем, как обзываться «скотокрадами»! Мы благородные рейдеры, конная центурия святого Луки, императорские букелларии — и сегодня именно мы наносим решающий удар!
Его ребята, по правде, стосковались за годы угона коров по высокому — так вот им немного трескучей военной риторики. Теперь — к делу.
— Глядите туда! — Юстин ткнул рукой туда, куда показывала и императрица. — Видите, лезут в крепость, будто их вышвырнули из таверны и они хотят продолжить драку? Строй развалился, порядка никакого. Уже проиграли, только пока этого не поняли. Так покажем им это! Ударим им в спину — и пусть бегут, не останавливаясь!
Конница, на ходу разворачиваясь из «клубка» в лаву, начинала неторопливый разгон.
* * *
Анна филиа Иоаннис проклинала свой балахон с крестом — у неё за спиной раненые, и ходящие за ними женщины, и депотаты, у которых из оружия только посохи — а в милость ворвавшихся в карагон врагов она не верила ни капли. Северяне и так, в обычное время, любили играть в «разделяй и властвуй», оставляя в живых, а то и отпуская без выкупа пленённых деметов, в то время как десси ждала смерть или, в лучшем случае, продажа в рабство за море, и хорошо, если в Гибернию — не все ирландцы друзья диведским десси, но выкупить пленников обычно можно. Увы, есть ещё земли фризов, франков, готов, ломбардов, да и в римских владениях в Африке или Италии поди найди невезучего сородича!
Хотя бывало, и находили, и возвращали. Дочь одного из предыдущих королей, помнится, вернул лично епископ Утики, не поленившись совершить далёкое и опасное плавание через океан.
А теперь у Анны даже любимого копья нет, а к ней и к полотняным навесам лазарета бегут наперегонки, выпучив глаза, северяне.
Пальцы сжали посох.
Хороший, с залитыми свинцом оконечностями — но это не колесничное копьё.
Анна шагнула вперёд, готовясь, если не защитить себя и пациентов, так прихватить с собой хоть кого-то из нападающих, когда вотадин выронил копьё и рухнул перед ней на колени с воплем:
— Милосердия! Во имя Христа, милосердия!
Она едва