Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Остаться и ждать. Я опустил глаза и положил руки на полированную поверхность стола. Переходить к делу теперь, наверное, не стоит. А с другой стороны — терять ведь тоже нечего. Так что немного поговорить, наверное, все-таки можно... Я не полез за бумагой, содержавшей мои официальные полномочия, а просто сказал:
— Разрешите спросить, экселенц. Здесь еще остались хоть какие-нибудь части, способные к обороне?
— Нет. Здесь теперь остались только территориальные гарнизоны, а им я перед отставкой дал неофициальное распоряжение — не сопротивляться. Надеюсь, что крови больше не будет. Сплит — фактически открытый город. Как Равенна.
Воистину: никогда не говорите «хуже быть уже не может». На самом деле почти в любой трудной ситуации — может. То, что сейчас сказал фельдмаршал, было самой плохой новостью, какую я только вообще мог бы здесь услышать. Дело настолько паршиво, что я даже боюсь пытаться это оценить... А переубеждать фельдмаршала бесполезно: он стремится избежать кровопролития и в этом, разумеется, тоже по-своему прав. Ох, дорого бы я дал, чтобы это кровопролитие все-таки стало возможно... но тут дело уже, кажется, дохлое... И кстати: почему это он со мной так откровенен? А если я — агент ГТП? Неужели его до сих пор не приучили бояться? Все-таки эти старые шведские генералы — в чем-то дети...
— Вам лично почти ничего не грозит, — сказал я.
Он пропустил это мимо ушей. И сказал, кажется, самому себе:
— Ничего. Для последнего парада меня еще хватит.
— Рассчитываете на почетную сдачу?
Это были очень грубые слова, но мне ничего не осталось, кроме как произнести их.
И Линдберг меня понял.
Какое-то время мы с ним сидели, просто глядя друг на друга, — и я вдруг обнаружил, что читаю все его мысли, как в детской книжке. Это было не слишком интересно.
— Я не могу вам помочь. И не потому, что не сочувствую. Просто за этот последний год я окончательно перестал понимать — кто прав, кто виноват. Мы ведь на самом деле никогда этого не понимаем. Так много всего сплетается... Очень сложный мир. Нам в нем нужна хоть какая-то точка опоры. Вот почему нам, военным, так легко. У нас в любой, сколь угодно сложной ситуации есть приоритетный вектор. Выполняйте приказ. Делай, что должен, и пусть будет, что будет...
Вряд ли он верил в то, что говорил. Да и вряд ли он говорил именно так. Просто я его так понял. И даже, кажется, посочувствовал ему каким-то свободным краешком сознания.
Не только посочувствовал, но и позавидовал.
Хорошо солдатам и влюбленным — у тех и у других всегда есть точка отсчета. Как Полярная звезда. Хорошо выбирать путь по звезде.
Мне это уже не дано. Для таких, как я, небо — слепо.
Влюбленный человек или солдат похож на того, кто смотрит на предметы сквозь линзу или витраж.
Выбить стекло и устремить взгляд прямо в темноту. Почувствовать кожей холодный ветер.
На этом холодном ветру очень неуютно. Что ж, надо привыкать.
Выбить стекло не так легко. Но вставить его таким же ударом обратно — невозможно.
Пути назад нет.
И, осознав это, я испытал невероятное ощущение, похожее на счастье.
— ...Стоп, — сказал я вслух, но спохватился. — Извините, экселенц...
За это мгновение заминки я четко понял, что собираюсь сказать, и понял, зачем я это собираюсь сказать. Задача: попытаться убедить Линдберга вернуться к активной позиции. Пока неважно, к какой именно: просто чтобы он начал делать хоть что-нибудь, а там разберемся. Средство для этого я видел только одно: сыграть на его гуманных чувствах. Линдберг гораздо лучше меня знал, что по прямой или косвенной вине имперской армии в здешних краях пролилось очень много крови. Кровь продолжает литься и сейчас, так как начавшаяся одновременно с оккупацией гражданская война отнюдь не прекратилась. Лучшее, что могли бы в такой ситуации сделать местные имперские начальники, — это применить оставшиеся у них возможности, чтобы остановить или хотя бы затормозить бойню. И если фельдмаршал так и решит и сделает в этом направлении шаги — любые шаги! — то ситуация сдвинется с мертвой точки. А уж там мы посмотрим, в чью сторону она повернется дальше... Конечно, такой подход шит белыми нитками, но чем черт не шутит; именно сейчас, с человеком, находящимся в легком душевном кризисе, это может сработать...
У меня даже дух захватило от собственной подлости.
— ...Не могу с вами согласиться, — сказал Линдберг. Сейчас он был совершенно прежним. Он говорил, словно читал лекцию. — Не могу согласиться, потому что я не знаю, как отработать назад. Если бы мы имели дело хотя бы с двумя противостоящими силами... но тут этих сил — едва ли не десятки. Я убедился, что вся наша аналитика здесь бесполезна. Любые — понимаете, именно любые — действия, направленные на изменение общей ситуации, скорее всего, сделают только хуже. А это «хуже» может стоить очень дорого. Вы не представляете, какая здесь была жестокая война...
— Представляю, — сказал я. За время службы на Востоке мне приходилось заниматься самыми разными вещами, в том числе и принимать участие в антипартизанских акциях. Говорить об этом не хотелось.
Говорить вообще больше не хотелось.
Будем считать, что агента-провокатора из меня не вышло. И этого не сумел. Так я, наверное, и сдохну универсальным дилетантом...
Ведь дилетант — это не характеристика умения или неумения делать какие-то конкретные дела. Это просто такой тип людей. К которому я вполне сознательно себя отношу.
Есть другой тип — профессионалы. Вот как фельдмаршал Линдберг, например.
Хорошо таким, как вы, господин фельдмаршал. Всю жизнь выполнять приказы и иметь чистую совесть. А когда все рухнет — элегантно уйти. Опять-таки сохраняя чистую совесть. Получается, что чистая совесть — это личное дело каждого. Вроде платочка, который можно выстирать. Очень удобно.
Только мы не умеем соблюдать этих норм гигиены.
Мы — дилетанты: мы воюем, не зная азов военного дела. Не говоря уже о военной этике. Впрочем, мы не знаем даже, что это такое — «военная этика».
Вот насколько мы необразованы и глупы. Идиотская армия. Ландскнехты-волонтеры.
Таким, как мы, всегда достается грязная работа. Причем за нее даже не платят как следует.
И вот находятся же любители...
Я уже собирался встать, но вспомнил, что у меня остался последний вопрос.
—