Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

многих отношениях небезупречной, содержится уникальный образ — монгольский и русский правители на одном коне. Это отличная метафора того, как, подчас крайне радикально, должны быть переосмыслены прошлое и настоящее для создания образа единого народа, не разделенного старой и новой враждой. Интересные опыты по созданию моделей нового национального мифа и переосмыслению мифов старых ставили Михаил Успенский в трилогии о Жихаре и романе «Белый хрен в конопляном поле» (возможно, лучшая книга этого автора), Лазарчук в “Транквилиуме”. Вокруг книг этих авторов концентрировалась полемика такой напряженности и глубины, какая и не снилась авторам «бумеров» и «братов». Из недавних книг выделяются мрачно-веселая «Головоломка» Гарроса и Евдокимова и «Орфография» Быкова, где в том числе проверяются на прочность «либеральные» модели мира последнего десятилетия.

Фантастическая литература, набравшая немалый опыт работы в качестве лаборатории новых идей и серьезный интеллектуальный ресурс, имеет хороший шанс выдумать новую Россию и новый национальный миф. Это могут — и должны — сделать именно люди искусства, и никто иной. Нация — феномен не этнический и не социальный, но в первую очередь культурный. Именно кризис отечественной культуры привел к такому положению, при котором быть русским — значит не быть. Нация, не определившая своих приоритетов, не связанная чувством общности и взаимопомощи, в современном мире обречена. Восстановление единой и демократической России неизбежно потребует от нас реабилитации понятий «нация» и «национализм». Сейчас это слово едва ли не бранное, особенно в сочетании с «русский». В свое время я с интересом следил за диатрибами высокопоставленного депутата Крашенинникова, требовавшего принятия закона о запрете национализма. Это не столько следствие евролевизны, печатью которой отмечена вся наша элита и часть интеллектуалов, сколько последствие извращения в наших умах всех и всяческих понятий.

1.

Замечали ли вы, какими ограниченными выглядят современные дебаты о будущем российского общества с точки зрения методологии? Все они, так или иначе, выстраивают картину мира на одних и тех же скудных противопоставлениях «западник—славянофил», или «левый—правый». А многие определения и вовсе не имеют четкой пары: легко ли, к примеру, употребив понятие «либерал», уверенно определить, как именуются нелибералы? Широкое и повсеместное обсуждение самого понятия «консерватизм» показало, что и термин «консерватор» понимается участниками нечетко и противоречиво. Прошлое невежество не может быть извинением для невежества в дальнейшем: в конце концов, смешно, когда о политической теории берется судить человек, не читавший Аристотеля. Для расширения кругозора не нужно радикальных изобретений — достаточно просто посмотреть внимательнее, какие еще инструменты современного мирового обществознания мы не используем.

В российском обществоведческом дискурсе странным образом практически отсутствует обращение к парадигме национализма. Говоря по-простому, когда заходит речь о политике, национализм либо не вспоминают, либо вкладывают в него ограниченное, неверное, а чаще просто обывательское толкование. Во многом это следствие многолетнего господства марксизма, который почти всегда игнорировал нации, так как их существование ломало стройную теорию классовой борьбы как движущей силы и проч., а имманентно присущий марксизму интернационализм не мог спокойно уживаться рядом с очевидным историческим успехом национализма. Думать о национализме сверх дозволенного минимума и глубже уровня досужей болтовни было молчаливо, но строжайше не велено, мало того, «научное» толкование национализма было сугубо негативным.

Между тем национализм, когда его корректно принимают в расчет, объясняет очень и очень многое.

Национализм — явление исторически сравнительно позднее. Еще три века назад никаких наций не было. Люди делились по вероисповеданиям, по подданству, по профессиональным группам — но не по нациям. Первыми современными нациями, по утверждению классика исследований национализма Бенедикта Андерсона, были латиноамериканские, сформировавшиеся в ходе борьбы против испанской короны, за которыми с небольшим отрывом последовали США и затем Франция. Впервые понятие «нация» в его политическом значении появилось именно в ходе Великой французской революции, когда возникла необходимость сформировать некую общность взамен утраченного «подданства французской короны». Однако ранее 1750 года обнаружить зачатки национализма уже очень сложно. Национализм — это феномен Нового времени.

В ходе XIX и XX веков национализм захватил Европу, затем — колониальные страны и независимые государства за ее пределами. Напрямую познакомил европейцев с национализмом Наполеон, показавший Европе новых французов. В 1800-е гг. возник немецкий национализм, затем последовали национализмы Греции и скандинавских стран (1810-20 гг.), итальянский национализм (1830-е гг.), в 1850-1900 гг. национализм распространился на страны Восточной Европы и в Индию, а в начале XX века пошел по странам Азии и Африки. Самыми исторически молодыми нациями стали нации вьетнамцев и камбоджийцев — их рождение пришлось на 1930-50 гг.

В нашем обиходе под нациями понимают либо этносы, либо, реже, языковые общности. И то, и другое неверно.

Этнически однородные нации крайне редки и встречаются в основном в глухих углах мира (например, в Исландии и Финляндии). Обычно нация строится на базе большого количества этносов, которых свела вместе прихотливая историческая судьба. Полиэтничны, например, нации французов, вьетнамцев, и даже такая небольшая нация, как латыши. Латиноамериканские нации — расово неоднородные — созданы из белых креолов и индейцев-монголоидов. А американцы вообще не имеют никакого ярко выраженного этнического лица. Язык же и вовсе не является универсальным соответствием нации: уникальность нации вовсе не обязательно сопровождается уникальностью языка. Есть нации, которые делят друг с другом один и тот же язык (таковы немецкий, английский, сербохорватский), а есть нации, говорящие на чужом для всех или почти всех этнических групп языке — например, ханьские китайцы. Два основных разговорных языка Китая, пекинский и кантонский, хоть и именуются диалектами, но лингвистически отстоят друг от друга дальше, чем английский от немецкого (например, «чай» на пекинском звучит как «цай», а на кантонском как «фей»). Общекитайский деловой (т.н. «мандаринский») язык базируется на пекинском диалекте, но даже для «пекинцев» не является родным — это просто lingua franca, как некогда латынь или старославянский. Объединяет их и еще несколько десятков других диалектов-языков не языковое сходство, а иероглифическая письменность, в которой слово-знак наполнено смыслом, а не звучанием. В Швейцарии единая нация пользуется четырьмя языками: немецким, французским, итальянским и рето-романским. Даже в Германии наряду с языком Шиллера и Гете существует множество местных диалектов, сильно отличающихся от нормативного немецкого. Известное высказывание лингвиста Макса Вайнриха «Язык — это диалект с армией и флотом» как нельзя более верно описывает соотношение языка и нации. Язык не делает нации нацией — нация делает язык языком.

И кровное, и языковое родство членов нации — миф, прячущий истинную сущность нации и в то же время нацию создающий. Нации — не языковые и не этнические общности. Это общности культурные, но представляющиеся языковыми и этническими. Нация основывает