Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Пришлось вставать. Чужие, свои, но ведь беспокоиться будут. Жрица могла представить себя жестокой, глупой, даже истеричной, но не устраивающей проблемы на ровном месте. Шёлковая рубашка казалось, холодила тело при каждом движении, серое, по фигуре, платье мешало и душило.

— Кто? — спросила сурово, насколько позволил тоненький голосок.

— Эйлет… Прости, что поздно, просто я не знаю, к кому ещё идти.

Верно: помогла раз, помогай дальше. А почему бы и нет?

Тяжёлый засов не скрипнул — прошелестел по направляющим. Новенький, да и делали не для абы кого. Чувство его солидного, но не враждебного сопротивления оказалось неожиданно приятно. Тут они друг в друга и уставились: у обеих глаза на мокром месте, обе держатся из последних сил.

Эйлет, выше на полголовы, всё ещё немножко угловатая и особенно нескладная в немного пообмявшемся, но всё ещё зримо непривычном служебном плаще, в кои-то веки выглядела моложе Немайн.

Немайн задвинула засов обратно. Криво улыбнулась.

— Сначала проплачемся, — сказала. — Говорим потом. Ох, бедные мы, бедненькие…

Слова были почти издевательские — над собой, но искренняя боль в них решила всё. Эйлет позволила обнять себя, как сестру. Слёзы хлынули у обеих одновременно — почему-то норовили затечь в рот, горькие, совсем невкусные. Уши резали всхлипы — свои и подруги. И всё-таки рядом был кто-то живой, тёплый, в не по погоде толстом и колючем плаще.

— Отец говорит, что выгонит прясть. Что выставит с табличкой на груди стоять вместо мильного камня. Что на большее я не гожусь…

Немайн всё ещё жалела себя, но — нашарила на поясе платок, высморкалась, уточнила:

— Прилюдно?

— Неааа. В кабинете.

— Начхать и забыть! Это он тебя стимулирует.

Эйлет улыбнулась сквозь слёзы. Уж дочь досточтимого начальника дорог знает, чем разрешено подгонять скотину… а иной раз и человеков.

— Понимаешь, — объясняла Немайн, — он привык гонять взрослых мужиков, командиров, да ещё и не родню. Он не знает, что делать с тобой. Сейчас наверняка боится, что передавил.

— И?

В залитых слезами стояла надежда. Которую приходилось убить. Немайн сунула подруге чашку с чуть подкисленной яблочным уксусом водой.

— И он умный, он поймёт, что это надо. Вот как железо и сталь закаливают — Лорн говорит, чаще всего это вредно, но иногда надо. Ты должна не бояться ни сна, ни чоха, ни варвара, ни сенатора, ни толпы, ни императрицы, ни копья, ни слова «жопа». Твоё дело, чтобы дорога работала. Несмотря даже на твои собственные ошибки.

Эйлет кивнула. Хлюпнула носом, втягивая вместе с соплями запах горячего воска.

— А твоё — чтобы работала империя.

Это был вовсе не вопрос. Это пугало. Это вдохновляло.

— Одна я империю не потащу, — призналась Немайн. — Как и ты — дороги. Ищи людей. Ищи! Нельзя быть одной…

Она уговаривала сразу двоих — Эйлет и себя. Когда сама решила глотнуть водички, подруга начала говорить сама. Быстро, взахлёб, глотая слова.

— Куда мне до тебя. Вокруг тебя люди собираются сами. А какие! Ангарат, язвища, в рот тебе смотрит, а кого любит она, тот и её деду мил. Механики, гордецы и задаваки, тебя матерью признали. Они, поросята, многое попросят, но им теперь придётся и слушаться — тебя, и сначала тебя, потом Защитника, нравится им это или нет. Вигилы, оружейники, ткачихи… Эти сами помогать не прибегут, но если им немножечко помочь и направить — горы свернут. А ещё у тебя есть Анна. Ученица! Не по договору, по старому обычаю! Одно это — восторг! Она, мать семейства, завязанного на коллегию механиков, теперь часть твоей семьи… Ой. Это что, Анна филиа Иоаннис теперь не «почтенная гражданка», а кто-то вроде зосты? Ой, взлетела… Только сама об этом не знает. А ведь это шутка! И не просто шутка, а секретная шутка!

Наследница почтовой службы Диведа ещё глотала слёзы, но уже начинала хихикать.

На полуночный хохот постучалась Анна. Её втянули внутрь. Немайн ещё заметила, что римляне правильно поступают, что спят в одежде и меняют её на свежую только утром: что ни ночь, то событие.

— Ты немного опоздала, — сказала Немайн, — мы уже проплакались. Теперь вот хохочем.

Анна осмотрела их с подозрением. Вздохнула. Достала небольшую амфору с длинным узким горлышком — оно было замазано глиной и залито воском.

— Плохое это веселье, после слёз-то, — сказала. — Хлебните по глотку, не больше — и спать. Завтра денёк будет тот ещё.

— Да, — согласилась Эйлет. — Меня с чего отец ругал-то? Разрешила епископу из Гвента выгрести всех сменных лошадей. Ну дура, да: преосвященный преосвященным, почта почтой. Надо было отстоять подставы для курьеров. А тут ещё другой епископ, ирландский, приближается по западной ветке… И чего им всем вдруг здесь понадобилось?

Анна склонила голову набок. Немайн вздохнула. Неожиданно привычным движением отломила горлышко. В ноздри ударил дух вересковых предгорий. Сказала удивлённо и растерянно:

— Анна Ивановна, а я знаю эту гадость! Горькая…

— А жизнь вообще не сладкая. Зато поспишь.

Эйлет свою долю зелья хлебнула, сморщилась.

— Точно, гадость! Ну, хоть безлошадные станции сниться не будут.

Немайн дёрнула ухом.

— Станции выкрутятся. Не знаю как, но то, что случилось — довольно обычная ситуация.

— Знаю. Отец и рассказал. Начальники станций просто нанимают лошадей у местных заводчиков — они обычно хуже выучены, зато молодые и здоровые, ну и платить за них надо. И платить будет, понятно, не епископ. Привет, моё первое жалование.

И зевнула. У самой Немайн — ни в глазу. Зато сил, кажется, немного прибавилось. Сразу два открытия. Пугающее: на организм сиды средства, рассчитанные на человека, действуют не так. Полезное: если нужно, снадобье Анны может отсрочить время эльфийской грёзы.

Немайн ухмыльнулась. У неё как раз было ночное дело. И, раз уж в этом мире надо хоть кому-то доверять — кому если не семье? Изнутри родился протест. Не семье! Только не семье!

Немайн вновь с ужасом ощутила, как сквозь память Жрицы поднимаются чувства другой личности. Которая каким-то образом всё-таки помнит.

Отца, который не разделил с женой заслуженный обоими триумф.

Мать, которая «забыла» о коронованных дочерях-соправительницах.

Старшего брата, который свою мачеху лишил власти и ограбил. И если бы эти деньги он пустил на войну с магометанами, можно было бы и простить. Он же их потратил на то, чтобы и после его смерти потомство отца от другой жены не смогло пробиться к власти.

Невестку и племянника — вот эти искалечили и убили мать и братьев Августины Ираклии. Странно, что её саму всего лишь заточили в крепость.

Мелькнула даже мысль — чужая и одновременно по-настоящему своя. «А