Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков
Я лёг, и Яся, выключив свет, юркнула ко мне под одеяло. Прижалась, гладкая, шелковистая, горячая, словно отдавая накопленное тепло пывсяна. Мы лежали в обнимку, и молчали.
Я слышал, как за стеной Надюха повернулась на койке, как в коридоре скрипнула доска, как фумигатор на табуретке тихонько шипнул, дожигая очередную порцию пиретрума.
Яся шевельнулась и задышала мне в ухо.
– Дюш… Скажи, что всё будет хорошо!
– Всё будет хорошо, – честно ответил я. – И даже лучше!
Пятница, 5 сентября. Вечер.
Ленинград, Гражданский проспект
Дюша довёл меня почти до самой квартиры. Поднял на лестничную площадку чемодан с рюкзаком, и аккуратно прислонил их к стене возле массивной дубовой двери с бронзовой цифрой «5».
– Ну… вот и приехали, – выдохнул он.
– Приехали… – эхом откликнулась я.
Нам обоим не хотелось прощаться. Дюша поправил выбившуюся прядь у меня на виске. Я улыбнулась, и сама потянулась к нему.
Первый поцелуй оказался торопливым и совсем коротким. Второй почему-то длиннее. Третий…
– Дюш… – я смущённо хихикнула.
– М-м?
– Если мы сейчас не остановимся, – зашептала я сбивчиво, – Марков решит, что комиссара похитили прямо по дороге домой!
Андрей озабоченно поцокал языком, перейдя на рязанский говор:
– Ой, бяда, бяда, огорчение! Придётся яму́ ужинать в гордом одиночестве.
Я засмеялась.
– Да-а? А мне, между прочим, кушать хочется!
– После высокой столовской кухни? – поразился он.
– Именно после неё! И… «Пупсик» наверняка уже шахматную доску приготовил.
– Чтобы получить вечернюю «вилку»? – кисло усмехнулся Дюша. – Или… Думаешь, отобьётся?
Я сощурилась и пренебрежительно фыркнула:
– После полутора месяцев ежедневных партий с Костей Ильковским? Боюсь, сегодня у «пупсика» будет тяжёлый вечер!
– Жалко Маркова, – лицемерно вздохнул Андрей.
– Жалко у пчёлки! – сурово отрезала я. – Шахматы – игра жестокая, там не до милосердия!
Мы снова поцеловались, на этот раз уже совсем быстро.
Я подхватила чемодан.
– До завтра?
– До завтра.
– Не скучай!
– Уже…
Я отперла дверь. Квартира встретила меня запахом полированного дерева и свежесваренного кофе. Марков выглянул из комнаты.
– Вернулась? – расплылся он в плотоядной улыбке.
– Вернулась! – выдохнула я, чувствуя, как ни странно, облегчение.
Николай помог занести «ручную кладь», и внимательно осмотрел мою комиссарскую «целинку», выбеленную в хлорке до молочного цвета, как парадный китель военмора. Скользнул взглядом по нашивкам, по значку ВССО, по шевронам ЛГУ и «Антареса»… И всё равно не оценил мой новый образ!
Он долго молчал, а знакомая полуулыбка словно стыла в уголке губ. Я уже решила, что разговор пойдёт о стройотряде. Ошиблась.
– В университет, Ясмина, ты можешь ходить в чём тебе привычно. – Николай говорил спокойно и доброжелательно. – Или в обком комсомола. Но когда мы с тобой идём на люди, выглядеть следует иначе. Ведь ты теперь моя жена. – Николай приблизился на шаг. – Мне, кстати, удалось навести справки о вашей семье…
Я насторожилась.
– И?
– Всё подтвердилось. Ты действительно происходишь из старинного дворянского рода, – Марков улыбнулся. – Следовательно, и выглядеть должна соответственно.
Я рассмеялась, неожиданно для самой себя.
– Тогда, может быть, ты всё-таки напрасно отказался взять мою фамилию? Ну, узнав, что я – «настоящая» Акчурина?
Марков серьёзно покачал головой.
– Именно поэтому и отказался.
Мои бровки удивлённо вскинулись.
– Не поняла…
– Марковым можно стать – это обычная фамилия. А вот Акчуриным, Оболенским или Шереметевым стать нельзя. Ими рождаются. – Николай шутливо развёл руками. – Ну какой из меня, с моей-то рязанской физиономией, татарский князь? Это всё равно, что на скрипке фабрики «Красный Октябрь» выжечь клеймо Гварнери и уверять всех, будто так и было! – Он произнёс это сравнение легко, словно самое первое, что пришло в голову. – Подлинность не любит подделок. Да и вообще… – пожал Марков плечами. – Скромность украшает. Незачем без нужды привлекать внимание.
Я с молчаливой улыбкой смотрела на него. Всё сказанное звучало разумно. Даже очень. И всё-таки…
Странные у него ассоциации. Почему именно поддельное клеймо? Почему, скажем, не чужой диплом? Не купленный орден? Почему сразу – Гварнери?
– Завтра, – продолжил Марков так, словно никакой паузы не было, – мы поедем к моему портному.
– У тебя даже есть свой портной? – затянула я в притворном восхищении.
– А как же, – ответил он невозмутимо.
– А мне зачем?
– Затем, что породистая женщина должна быть одета соответственно своему происхождению.
Вот тут мне стало по-настоящему интересно. Не то, чтобы неприятно, нет. И не обидно. А именно интересно.
Потому как слово «породистая» приличные люди к девушкам не применяют. Так говорят о лошадях или о собаках.
Я слышала язык не мужа, а владельца редкой вещи. Марков смотрел на моё происхождение, как на сертификат подлинности. Или как на клеймо старого мастера.
Я кивнула, роняя короткое:
– Хорошо.
И тут же украдкой огляделась. Именно украдкой, исподтишка. И лишь теперь, после долгого отсутствия, квартира Маркова вдруг показалась мне какой-то… слишком цельной, что ли.
Твидовый костюм сидел на её хозяине как влитой, совершенно безукоризненно. И рубашка была явно сшита на заказ. И ботинки выглядели именно так, как и подобает дорогой обуви ручной работы. Да это тут везде!
Вон, на журнальном столике красуются авторские шахматы – не магазинные, не сувенирные, а настоящее произведение искусства. Даже краны в ванной и на кухне были совсем не теми, что ставили в обычных ленинградских квартирах. Да и мебель…
Я медленно перевела взгляд на «гамбсовский» столик у стены. Точно такой, как тот, что Марков отреставрировал для мамы. С инкрустацией слоновой костью, с фигурными бронзовыми накладками, с ящичком, который открывался, только если знать, куда нажать.
«Интересно…» – подумала я.
И все мои мысли, суждения, мнения как будто скрутились в этот момент, ужимаясь в один простой вывод: скучно в этом доме точно не будет.
Вторник, 23 сентября. День
Ленинград, Измайловский проспект
Сентябрь на отрывном календаре, что висит у мамы в кухне, истончился до нескольких листиков, до одной недели, а воспоминания о Мандаче почти не потускнели.
Волдыри от укусов тамошних упырей и вурдалаков прошли, да и мозоли стёрлись, но вот тело, привыкшее к ранним подъёмам, будто само вскидывается по утрам. Я его уговариваю хотя бы подремать – рано, мол, ещё, – а оно недовольно ворочается…
Наведя себе «кофу со сгущёнкой», я отхлебнул из большой чашки, и поморщился. Нет, кофе получился в меру горячим и не переслащенным, просто родителей я, в который уже раз, на