"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

А именно такой она и хотела казаться.

— Грамоту знаешь? — бросила барышня, резко отворачиваясь и подходя к массивному учительскому столу.

Я подошел следом, скользнув взглядом по столешнице. Там уже были аккуратно разложены принадлежности для письма. Бумага, чернильница и ручка. Тут я немного удивился, да и память парнишки тоже всколыхнулась. Качественную ручку с металлическим пером, тускло поблескивающим теперь в свете из окна, здесь могли позволить себе далеко не все. А она позволила…

Училка тут не по нужде, а по признанию? Идейная! Люблю таких. Умница, красавица, правда не комсомолка и вряд ли спортсменка. Ну да какие ее годы!

Мой взгляд заострился на ручке, лежащей на зеленом сукне. Вещь по здешним меркам дорогая, статусная. Я скользнул взглядом по перу и темному ребристому фидеру с тонкими канавками — той самой хитроумной системе, которая позволяла чернилам стекать равномерно, избавляя бумагу от клякс, а пальцы от несмываемой чернильной тени.

А ведь, если задаться целью, можно было бы даже на паровозном заводе выделить пару станков, ну и приобрести инструменты ювелира… и делать ручки. Я бы на месте руководства задумался над диверсификацией производства.

— Смею надеяться, что грамоту немного знаю, — спокойно ответил я, выдерживая её взгляд. — Но прежде чем мы перейдем к делу, могу ли я поинтересоваться вашим именем, сударыня?

Терпение у «сударыни» оказалось далеко не безграничным. Она вспыхнула, а её тонкие пальцы раздраженно барабанили по столешнице.

— Так, прекращай всё это шутовство! — резко бросила она. — Или мне Архипа позвать, чтобы вожжами тебя уму-разуму научил? И где только слов-то таких барских нахватался? Прислуживал кому образованному? Или что?

Меня эта вспышка лишь позабавила. Знал ли я местную грамоту? В своей прошлой жизни я обладал если и не каллиграфическим, то весьма уверенным, разборчивым и красивым почерком. Спасибо старой советской школе образца пятидесятых-шестидесятых годов. Нас тогда учили выводить каждую букву с нажимом и волосяной линией, а не черкать по бумаге теми нечитаемыми куриными лапами, которыми привыкла общаться молодежь моего покинутого времени. А уж приписать на конце слов твердый знак, как того требовала здешняя орфография — наука нехитрая. Справлюсь.

— Напиши своё имя! — отрезала она непререкаемым тоном школьной учительницы, так и не удосужившись представиться.

Я, конечно, и так знал, как ее зовут. Но мне хотелось сломать этот официальный лед. Вся ситуация отдавала легким абсурдом. Для нее я был просто мальчишкой, фигурой с самого дна социальной лестницы. К тому же разница в возрасте: ей девятнадцать, мне в этом теле — шестнадцать. В здешних реалиях эти три года возвышались как бетонная стена, непреодолимый барьер. Но если мы не познакомимся как люди, мне по-прежнему останется общаться только с Настей да с грубияном Игнатом.

Я неторопливо взял ручку. Металл приятно холодил пальцы. По старой мышечной привычке я потянулся к стоящей рядом открытой чернильнице и макнул в неё кончик пера.

Девушка презрительно фыркнула. На ее миловидном лице проступила торжествующая усмешка образованного человека, смотрящего на дикаря.

— Это ручка с резервуаром. Ее не нужно макать в чернильницу, — снисходительно протянула она, словно объясняя аборигену, что микроскопом не обязательно колоть орехи, у него другое назначение.

Я выдержал паузу, позволив лишней капле сорваться с пера обратно в стеклянный пузырек.

— Ну, в таком случае на этом столе вообще не должна бы стоять открытая чернильница. Разве это не логично? — произнес я совершенно ровным, рассудительным тоном.

Она осеклась. Открыла рот, чтобы выдать гневную отповедь, потом закрыла. Крыть мою логику оказалось попросту нечем.

Пользуясь ее замешательством, я опустил перо на плотную бумагу. Сначала медленно, приспосабливаясь к инструменту, вывел первую букву своего имени. Это оказалось даже приятно — перо шло по бумаге поразительно мягко, не цепляясь за волокна, напоминая по балансу и ходу хороший, дорогой «Паркер».

Поняв это, я позволил руке расслабиться. Перо заскользило быстрее, оставляя за собой ровную, изящную вязь букв. И, не удержавшись, я начал писать, негромко, но с выражением проговаривая вслух каждое слово:

— Я встретил вас — и всё былое… в отжившем сердце ожило…

Приоткрытый то ли от крайнего возмущения, то ли от глубокого шока ротик молодой красавицы стал мне лучшей наградой за это откровенное хулиганство. Мой взгляд невольно зацепился за ее губы. Такие манящие, мягкие.

Внезапно кровь с такой силой ударила в голову, что даже в ушах зашумело. Биологический возраст взял свое: гормоны плеснули в систему бензином, стремясь начисто помутить взрослый, расчетливый рассудок. На какую-то долю секунды я откровенно опешил, чувствуя, как меня накрывает горячей, первобытной волной юношеского вожделения.

Я понял: если прямо сейчас не ударю по тормозам, если не скручу эти разбушевавшиеся подростковые эмоции в железный кулак, они захлестнут меня с головой. И тогда обратной дороги не будет. Я натворю таких чудес, за которые потом придется краснеть, как спелому помидору, проклиная собственную несдержанность.

Развлеклись — и ладушки.

— Прошу простить за мою вольность, сударыня, — совершенно естественно, без какого-либо юродства или кривляний сказал я. Решив добавить малую толику смущения, я негромко произнёс: — Попробую сослаться на свой дурной возраст и играющие внутри гормоны. Впредь я постараюсь быть сдержаннее.

Хотел я повиниться, чтобы девушке удобнее было общаться сугубо в деловом русле, закончить все дела и вернуться на завод. Но вышло так, что вся её растерянность вмиг превратилась в возмущение.

— Да ты кто такой вообще⁈ — вдруг разом сбросила свою суровую маску девчонка. Она всплеснула руками, отчего перо, оставленное на столе, едва не скатилось на пол. — Это что, розыгрыш какой-то? Аркадий Леонтьевич подослал? Это вы от него⁈ Так и передайте ему, что…

— Я не имею чести быть лично представленным некоему Аркадию Леонтьевичу, — мягко, но веско перебил я ее, глядя прямо в глаза. — Но если этот человек настолько вас смущает и ведет себя таким образом, что вы в каждом встречном ждете от него каверзы, то этого господина я уже заочно не уважаю.

Слова подействовали как заклинание, выбивающее опору под ногами девчонки. Вот как стояла она, так и плюхнулась обратно на свой жесткий учительский стул. Вся ее напускная строгость испарилась окончательно. Теперь девчонка казалась такой растерянной и беззащитной, что стала от этого еще более милой. Мне, взрослому мужчине, запертому в этом нелепом теле, вдруг нестерпимо захотелось подойти, обнять ее. И не только в пошлом, физиологическом смысле — хотя отрицать наличие и таких первобытных порывов было бы глупо, — а, скорее, чтобы защитить. Оградить от