"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин
Я с силой мотнул головой, отгоняя это внезапное наваждение. Нужно держать себя в руках.
— Элеонора Рудольфовна, — произнес я, спокойно наблюдая за ее реакцией, — смею надеяться, что я человек грамотный. Мой батюшка обучал меня на совесть, и я готов к тому, чтобы вы меня нынче же экзаменовали. Но не могли бы вы мне подсказать одну деталь? Ибо я пребываю в некотором смущении: для чего вообще простому рабочему парню нужно это освидетельствование?
— Потому что подмастерьем тебе не быть, если грамоты не знаешь. Нынче такие правила установлены на заводе, — растерянно, но всё-таки возвращаясь к деловому тону, ответила девушка, нервно поправляя манжету платья. — Иначе же школу посещать будешь обязан… Да и как же станешь работать, если не учён? Но чтобы ко мне посылали за освидетельствованием в рабочее время? Странно это.
«Ну да… Словно бы хотели убрать с глаз долой. Но зачем?» — думал я.
Вот только логически мыслить мешала одна симпатичная особа, причем только одним фактом своего присутствия. Меня вновь распирало от желания выдать что-нибудь эдакое. Например, заявить, что я готов просиживать штаны в этой школе хоть каждый день с утра до ночи, если только у меня будет такая очаровательная учительница. Но усилием воли я всё же сдержал очередной порыв. Рано. Только снова напугаю.
— А вы смогли бы написать мне такое освидетельствование, что не только я грамотен, но обладаю знаниями на уровне… скажем так, гимназии? — осведомился я, чуть склонив голову вбок.
— Ну, это ты хватил! — она вдруг искренне улыбнулась. Мол, хорошая шутка, малец.
Улыбка оказалась просто феноменально очаровательной, теплой, мгновенно преобразившей ее лицо. Впрочем, она тут же осеклась и слегка покраснела, осознав, что позволила себе лишнюю вольность.
— Подобное свидетельство тебе даже в самой гимназии так просто не дадут. Не слишком ли много ты о себе возомнил? Стихотворение, признаю, весьма интересное. И я оценила, самой интересно творчество Федора Ивановича Тютчева. Как и то, что написано оно аккуратным почерком и почти без ошибок. Но ты совершенно пропускаешь еры! Это где ж так учили?
— Да, есть такой грешок. С ерами я как-то исторически не дружу, — ответил я, комично состроив сокрушенное выражение лица и картинно разведя руками. — Может и еры с ними?
Она снова улыбнулась. И эта легкая, всё время сдерживаемая улыбка была естественной реакцией именно на меня. Если бы я сейчас был не я, а просто тот долговязый мальчишка, всего лишь бесправный ученик мастерового, то подобную реакцию юной барышни можно было бы расценить весьма однозначно. И, черт возьми, мне этого очень хотелось.
Но я понимал: не все желания сходу воплощаются в жизнь. Между нами пока лежала огромная социальная пропасть. Впрочем… есть и другое хорошее правило. Нет ничего невозможного. Особенно для человека, который планомерно работает над собой и не прогибается под окружающий мир, а упрямо меняет его под себя. Каким бы сословным, косным и несправедливым этот мир ни был.
— Прошу вас, вы вольны меня проверить, — спокойно предложил я, не отводя взгляда. — Любой предмет на ваш выбор. Может быть, математика или физика? Или, если угодно, можете измерить мои знания в области механики.
Девушка замерла, недоверчиво вздернув подбородок. В её карих глазах мелькнул внезапный азарт пополам с раздражением. Она явно решила раз и навсегда поставить нахального выскочку на место, использовав самый тяжелый калибр из своего арсенала.
— Что ж. Диф-фе-рен-циальные уравнения? — по слогам произнесла она.
Элеонора Рудольфовна немного прищурилась, внимательно следя за моим лицом. Казалось, она искренне ожидала, что это сложное, зубодробительное для простолюдина словосочетание прозвучит для меня не просто пустым звуком, а изощренным ругательством. Наверняка ждала, что сейчас фабричный мальчишка растерянно заморгает, стушуется и трусливо пойдет на попятную, признав своё невежество.
Но я даже не моргнул. Только позволил уголкам губ чуть дрогнуть в легкой, уверенной усмешке.
— Безусловно, — ровно ответил я. — Буду рад. Пожалуй, это моя самая любимая тема в математике.
* * *
— Однако ведь это… совершенно, положительно невозможно, — отчаявшись поймать меня хоть на чем-то, чуть ли не кричала Элеонора Рудольфовна.
Признаться, я и сам себя немного ругал — не стоило так увлекаться, но под взором её прекрасных глаз я забылся и ни одной ошибки не допустил. Ну что ж, теперь главное…
— Но теперь-то вы напишете мне бумагу, что я не нуждаюсь в уроках и что всю программу знаю? — спросил я.
Она всё ещё не могла оторвать от меня совершенно ошарашенного взгляда Воспаленный гормонами мозг подростка мог бы подумать, что я ей приглянулся, вот и разглядывает, но адекватность шептала, что причина в ином.
— У нас не хватает учителей, и ученики сами помогают друг другу, а тут…
— Прошу простить, сударыня, но я по иной части. Приходил бы в свободное время и помогал бы, но…
— Вам, Прохор, оплата нужна за такую помощь? — как-то разочарованно сказала девица.
— Только ваша улыбка, сударыня — эта плата куда как ценнее и серебра и золота.
Эля — ну хочется мне так ее называть — решила на чужом горбу, то есть на моем, можно сказать, в рай въехать. А что? Знаю материал, взял бы класс да объяснял. Но деньги… Да ладно, что деньги, но как тут станешь работать, когда педагогика — не мое. Нет, меня к детям пускать нельзя, ибо терпения не хватит на дурость.
— Тогда жду вас, в свободное время, Прохор, — сказала девушка.
Я порывался сказать одно, потом второе… и до третьего порыва дело дошло. Но сдерживался. Пригласить на танцы? Какие? Допустим, таковые и будут в рабочем районе, но… она же похоже, что дворянка. И…
— Вы же дочь Рудольфа Карловича? — спросил я.
— Я? А как вы догадались? — она рассмеялась. — Ах, да! Отчество. Ну и ваша сообразительность. Вы точно не разыгрываете меня, не от Аркадия?
— Нет. И вы можете в этом убедиться. Достаточно ведь спросить у батюшки вашего, кто я таков…
— Да, вы правы. Вот, примите освидетельствование. Однако выслушайте меня: вам учиться нужно… светлая голова, курс гимназии смогли бы освоить, — сказала она, передавая сложенный вдвое лист.
— Честь имею, сударыня! — сказал я, щелкнул каблуками и…
Да-а, уж как щелкнул — так что подошва на отцовских сапогах почти отвалилась, и стали видны мои пятки. Неловко… э-эх, а ещё образованный!..
Однако, держа в руках этот новенький листок с подписью, я отчего-то вовсе не был рад. Будто тяжёлой цепью на запястье легла мысль о том, что Элеоноре Рудольфовне я, конечно, предъявил свою светлую голову — вот только учеником ей теперь я