Алекс Белов - Бифуркатор

  Андрюшка заплакал, начал спрашивать у меня, когда он умрёт. Надо сказать, что анатомией я не увлекаюсь, но уже в десять знал, где что находится. Мне этот опыт преподнесла жизнь. В том возрасте я по глупости проглотил два болтика от конструктора. Испугался. Побежал к маме, которая заботливо объяснила мне, что завтра я этими болтиками покакаю, а потом, на ночь глядя, провела мне лекцию по анатомии. Андрюшка этих знании избежал, поэтому в тот день покорно принялся ждать смерти.

  Мне было потешно и в то же время жалко его. Такой мелкий, мой опарыш, совсем не знает строение желудочно-кишечного тракта. Мне сразу вспомнилась известная интернет история про пятилетнего мальчика. Его попросили сдать кровь для спасения умирающей сестры. Он сдал, а потом спросил: а через сколько я умру? Ни дать ни взять Андрюшка.

  Я прочёл ему ту же лекцию, что и мама мне три года назад. Под конец мелкий успокоился, всхлипывал, и прислушивался к моим словам. Такой потешный, с мокрыми ресницами. Добил он меня вопросом:

  - А он в печени не застрянет?

  От смеха я перегнулся пополам, только вот мелкому было совсем не смешно, и он покор-но ждал, пока я успокоюсь и отвечу.

  Уже на следующий день Андрюшка вышел из туалета с круглыми глазами и в шутливой форме заявил:

  - Я посрал мистером Скрайлексом.

  В тот день мелкий казался мне наивным, глупеньким и умилительным. Наверное, он ду-мал, что кости у него деревянные, еда растворяется в крови сразу, как только её прогло-тишь, а смерть - это персонаж компьютерной игры.

  Восьмого августа мама выходит из спальни, я проваливаюсь в дрёму, в которой приходят воспоминания о мистере Скрайлексе, и я просыпаюсь. Больше той ночью мне уже не заснуть.

  Я плачу до рассвета, потому что разум рисует мне видения мучений Андрюшки. То он барахтается в воде, а ил обвивает его лодыжку; то мелкий лежит на дне ямы с открытым переломом ноги. Но самое страшное видение - третье.

  В нём Андрюшка в подвале непримечательного мужчины из нашего района, который опускается каждый вечер вниз, в темноту, и что-нибудь отрезает у Андрюшки. Кругом кровь, брат кричит. Моё сердце разрывается. Я рыдаю и кидаюсь в воображаемый подвал, на страшного мужчину, колотя его кулаками и крича:

  - Тварь! Он даже ещё не знает, что такое смерть!!!

  Мои красные глаза бурят потолок, за окном - рассвет. Я думаю, в смерти детей есть некоторая несправедливость. Они умирают, даже не зная, что с ними происходит.

  *****

  Двенадцатого августа состоялись девять дней после смерти тёти Марины.

  Стёпка написал десятого. За коротенькое слово: привет, я ухватился как утопающий за спасательный круг, и провёл длительный диалог.

  Как ты?

  Не знаю. Устал.

  Чем занимался?

  Устал грустить. Пусто в доме.

  Я тебя понимаю. Без опарыша тоже пусто.

  Приходите послезавтра на девять дней.

  Я обязательно буду.

  Мать с отцом перестали спорить о похоронах Андрюшки, но никакого действия не намечалось, из чего я делаю вывод: победила-таки мама. Однако родители почти не разговаривали. После ужина отец всегда выходил на крыльцо и проводил там время до поздней ночи, иногда стеклянными глазами читая Спорт-Экспресс, иногда смотря в пустоту. Десятого за ужином я предложил им сходить на девять дней тёти Марины. Отец, сворачивая газету, собираясь улизнуть на крыльцо, проворчал:

  - Вот ещё.

  Мама же пожала плечами и сказала:

  - Мы сейчас в таком положении, что впору самим зазывать на поминки. На чужих похо-ронах мне только хуже станет.

  - Тогда я схожу, - говорю, клюя макароны с сыром.

  Шаркающие шаги отца на секунду замерли у двери, а потом щёлкнула ручка, и папа вышел в ночь.

  - Тебе действительно нужно развеяться, встретиться со старым другом, - безучастно ска-зала мама и направилась наверх. С таким же успехом меня могло не быть, она бы не заметила.

  Двенадцатого утром я надевал школьную форму. Оказывается, за лето, мои гормоны прибавили мне почти дециметр. Костюм стал меньше, но зато теперь он сидит приталено, даже стильно. Прицепляю галстук с незамысловатым розовым рисунком, и держу курс в дом давнего друга.

  У ворот толпилась вереница машин, во дворе шептались незнакомые мне люди, обла-чённые в чёрные одежды. Мужчина в строгом костюме и две девушки - лицо одной при-крывала вуаль - переговаривались почти у самых ворот. Девушки кротко смеялись, прило-жив руки к губам. Им наплевать на поминки, здесь просто раздавали бесплатную еду, и если бы не скорбная обстановка, они заржали бы во весь голос. А вот пожилая пара на крыльце выглядит печальной.

  Прохожу мимо родственников и открываю дверь в прихожую Герундовых. В гостиной брожу мимо шепчущихся тел в поисках Стёпки, как возле стола меня окликает голос Серё-ги:

  - Артём.

  На Сером чёрный костюм, бордовый галстук осторожно прячется за уголками воротника белой рубашки. На лице парня не замечаю следов грусти, даже наоборот. Его рука обвивает талию молодой девушки, кажется, Наташи. Я замечал пару раз её в обществе Сергея. Если ни с кем не путаю, но вроде всё те же прилизанные длинные золотистые волосы. Наташа кротко улыбается.

  - Ты к Стёпке?

  - Ну могу и к тебе, - пожимаю плечами и ворую со стола виноградинку.

  - Я немного занят, извини, - Серёга косит глаза в сторону Наташи, как будто я не пони-маю о чём он. Серому, похоже, вообще казалось, что его окружают тупорылые идиоты, ко-торым надо объяснять каждый шаг. Он из тех людей, кто расскажет анекдот, а потом объяснит смысл до того, как вы посмеётесь.

  - Тогда я всё же найду Стёпку, - коротко улыбаюсь и срываю ещё одну виноградину.

  На кухню я не вхожу, но слышу оттуда тихий плач. Отец Стёпки. За кадром доносится успокоительный шёпот другого мужчины. Я незаметно проскальзываю к лестнице и несусь в комнату друга.

  Стёпка лежит на кровати, животом вниз. Полы пиджака распластались по покрывалу, галстук уныло свисает с края. Взгляд направлен сквозь очки куда-то в дверь кладовки.

  Услышав шум открываемой двери, друг смотрит на меня, но на лице не появляется ни одной эмоции. Замечаю левую руку, что безвольно свисает с кровати, а пальцы медленно гладят коврик.