"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Высоту всё равно назови.

— Зачем, если он сзади?

— Затем, что она у тебя всё та же, — сказал Никитин. — Она от него не зависит.

Ветер шёл вдоль стола, и полоски сдувало, и их придавливали чем попало: камнем, куском кирпича, чьей-то шапкой.

Пятый сбился на том, что перепутал свою полоску с чужой. Никитин не стал ему помогать: он подождал, пока тот заметит сам, и ждал долго.

— Нашёл?

— Нашёл.

— А если бы не нашёл?

— Ничего бы не было.

— На столе — ничего, — сказал Никитин. — На столе всегда ничего.

Так он прошёл всех девятерых, и на девятом полоски уже растрепались по краям, и он подравнял их пальцами левой руки.

Я досидел до конца.

Сидел я и смотрел, и постепенно понял, что смотрю не на курсантов и не на полоски, а на одно место в упражнении — на то самое место, которого раньше в нём не было и которое он туда вставил.

Он изменил упражнение. Раньше высоту не называли вовсе — раньше в этом упражнении её вообще не было, потому что на столе высоты нет и не может быть.

Он её туда вставил. Не так, чтобы её считали, — а так, чтобы её произносили вслух до того, как начнётся движение.

После занятия мы сели на брёвна за бараком, где было тише.

Он достал кисет и свернул сам, левой, и свернул криво.

— Спрашивай, — сказал он.

— Нога?

— Нога срослась. Хожу. Бегать не бегаю, но мне и не за чем.

— Кисть?

Он положил правую руку на колено ладонью вверх и держал её так, пока я смотрел.

— Вот, — сказал он. — Работает не всё. Держать могу. Держать долго — нет. Мелкое — плохо.

— Больно?

— В холод. — Он забрал руку. — Не в этом дело.

— А в чём?

— В том, что решают не по «больно», — сказал Никитин. — Решают по тому, что я могу делать восемь раз подряд, а не один.

— Комиссия?

— Комиссия.

— Когда?

— Первый раз весной. Второй — летом.

— И оба раза?

— И оба раза одинаково, — сказал он. — К истребительной строевой работе не годен.

Он сказал это ровно, как говорят фразу, которую произносили вслух много раз и от этого стёрли.

— Ты злишься? — спросил я.

— На кого?

— На них.

— На них нет. Они посчитали и сказали. — Он подумал. — Первые месяца три злился на себя. Потом перестал: оказалось, злиться некогда, у меня в семь занятие.

— А сейчас?

— А сейчас у меня в семь занятие, — сказал Никитин.

— Долго ты тут ещё?

— Пока учат.

— А потом?

— А потом посмотрим. Я вперёд не загадываю: у меня за год с лишним всё, что загадывал, вышло не так.

— Ты подавал ещё?

— Подавал. Больше не буду.

— Почему?

— Потому что второй раз мне объяснили нормально, — сказал Никитин. — Не «не годен», а — что именно у меня выйдет и на какой минуте. Я послушал и понял, что они правы.

— И?

— И всё.

Он затянулся.

— Ты не думай, что я тут сижу и утешаюсь. Работа как работа. Мне её дали, потому что больше некому, а не потому, что пожалели. У них тут инструкторов не хватает так же, как у вас лётчиков.

— Я не думаю.

— Думаешь, — сказал Никитин. — По лицу вижу. Ты весь вчерашний день, наверное, шёл сюда и придумывал, что мне сказать.

— Придумывал.

— Ну и не говори.

— Не буду.

Мы посидели.

— Ты тут один такой? — спросил я.

— Из лётчиков? Нас трое. Двое летают, я нет.

— И как они к тебе?

— Нормально. Зовут, когда надо объяснить. Объяснять я умею лучше, чем они.

— А курсанты?

— Курсанты сначала жалеют. Потом перестают, потому что я им спуску не даю. Через неделю уже не помнят.

— А ты?

— А я помню, — сказал Никитин. — Только это никому не мешает.

— Живёшь где?

— В землянке, вон в той. Третья от края.

— Один?

— С двумя. Один храпит, второй пишет.

— Что пишет?

— Не знаю. Не спрашиваю.

— Тебе писать можно?

— Пиши. Только я отвечаю плохо: рукой долго.

— Я и не жду ответов.

— Тогда пиши, — сказал Никитин.

— Расскажи, что у тебя, — сказал он.

Я рассказал коротко: должность, проверки, площадки, что летать мне по-прежнему не разрешено и что с июля прошлого года в воздухе не был ни разу.

Он выслушал и не пожалел.

— А как ты меня нашёл? — спросил он.

Я