"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я про это подумал минут за десять и больше к этому не возвращался, потому что там дальше ничего не было.

Что с ним стало, я не знаю и, скорее всего, не узнаю.

Я это отложил не как загадку, а как то, чего не установлено. За полтора года я научился откладывать такое, не притворяясь, будто его нет.

Думал я про другое.

Я думал про то, что у меня в памяти лежит целая жизнь, которая кончилась, и что она моя.

В ней была работа, которую я любил. В ней была дочь. В ней был последний рейс, и в нём были люди, которых я вёз, и я до сих пор не знаю, что с ними стало.

Этого я тоже не узнаю.

Раньше я думал, что с этим нельзя жить. Оказалось, что нельзя жить только с одним: с попыткой это переставить, объяснить или как-нибудь себе облегчить.

А просто помнить — можно.

Дочь оставалась в памяти взрослой. Я попытался прибавить ей годы и остановился: у этого «теперь» не было общего года с сорок пятым.

Это тоже было можно.

Ещё я думал про то, что теперь буду делать.

Работа была понятная: ездить, смотреть, показывать, спрашивать так, чтобы человек ответил сам. Я её умел, знал, что она скучная, и знал, что ничего другого не умею так же.

Радости от этого не было и тоски не было. Это было просто то, чем я буду занят.

Про Настю я подумал один раз и коротко. Чем это кончится, я не знал и не собирался решать за неё в вагоне.

На третьи сутки я перестал считать станции и начал считать деревни за окном. На девятой сбился, и это было первое за четыре года, что я бросил считать без сожаления.

Мимо шла осень, серая и ровная, и в ней не было ничего, за что зацепиться глазу, и я половину дороги смотрел в окно и ничего не видел, и от этого мне было спокойно.

Один раз в вагоне запели, и пели плохо, и никто их не остановил.

Один раз, уже под утро, я проснулся от того, что поезд стоял.

Стоял он в поле, без огней. В вагоне все спали, и в этой тишине я в первый раз за много месяцев вспомнил себя в кабине — не в бою, а просто в кабине, на маршруте, где ничего не происходит и где надо только держать.

Вспомнил и не стал разворачивать дальше. Поезд тронулся.

От станции до Ольховки было двенадцать километров.

Я прошёл их пешком, потому что попутной не случилось, а ждать было глупо: пока ждёшь, дойдёшь.

Идти двенадцать километров с мешком осенью не тяжело и не легко: тяжело первые три, потом привыкаешь.

Дорога была та самая.

Я её знал не по памяти Северина и не по чужим рассказам — я её знал, и всё. Я знал, где она поворачивает, где под ногой пойдёт песок, где будет мокро даже в сухой год.

За третьим поворотом стояла ветла, у которой я в детстве…

Я остановился и постоял.

У которой я в детстве ломал ветки на удочки.

Это было моё детство. Не рассказанное мне, не вычитанное из чужого письма — моё, с ветлой, с удочками и с тем, что за удочки мне было от матери.

Я пошёл дальше и по дороге сообразил, что не помню одного моста — того, что должен быть у ручья. Моста не было. Снесло его или он мне вообще примерещился, я так и не решил.

Я пошёл дальше.

В деревню я вошёл, когда уже вечерело.

Деревня была меньше, чем я её помнил, и не потому, что я вырос.

Домов стало меньше. Считать я не стал.

Из одного двора вышел старик и долго на меня смотрел, а потом назвал фамилию и спросил, не встречал ли я такого человека.

Человека с этой фамилией я не встречал.

Он кивнул как после очередного отказа и ушёл к себе.

Меня узнали не сразу. Первой узнала соседка — та, что жила через два дома, — и узнала не по лицу, а по тому, как я шёл.

— Андрюша?

— Я.

Она заплакала, и я постоял, пока она плакала, и ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего.

Потом она побежала вперёд.

Я шёл медленно и слышал, как она кричит на всю улицу, и как в двух дворах открывают двери, и как кто-то бежит.

Соседка вернулась и стояла у калитки, и с ней стояли ещё двое, и никто из них во двор не входил.

Они смотрели мимо меня, на дорогу к крыльцу, и ждали.

Мать вышла на крыльцо раньше, чем я дошёл.

Она стояла в дверях и держалась за косяк одной рукой, и я увидел издали, что она стала меньше.

Я подошёл.

Она посмотрела на меня снизу вверх и первое, что сказала, было не то, чего я ждал.

— Худой, — сказала она.

— Нормальный.

— Худой.

Она протянула руку и потрогала мне плечо — там, где погон, — и потрогала осторожно, как трогают чужое.

Потом взялась за меня обеими руками и уже не отпустила.

— Письмо получила?

— В августе.

— Я в мае писал.

—