"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

А точка, судя по всему, была вот эта.

Лобанов приехал в мастерскую в среду.

Он приехал утром, поставил мотоцикл у ворот и минут десять просто ходил и смотрел, ни к кому не обращаясь, и от этого все замолчали.

Потом он встал посреди мастерской.

— Значит так. — Лобанов не снял кепки. — Разговоры прекратить.

Никто не ответил.

— Я знаю, кто чего говорит. Мне доносить не надо, у меня уши есть. — Он оглядел мастерскую. — Ведомость утверждена правлением. Правление — это девять человек, из них четверо ваши же, механизаторы. Кто недоволен — идите к ним.

— Иван Степанович, — начал Твердохлеб.

— Я не закончил.

Твердохлеб замолчал.

— Кто пойдёт жаловаться в район — тот пусть сначала подумает. Район проверять приедет не председателя. Район приедет проверять хозяйство. Вы понимаете разницу?

Он подождал.

— Проверят весовую. Проверят списание. Проверят, у кого сколько соломы во дворе лежит и откуда. — Лобанов помолчал. — У меня во дворе тоже лежит. И у тебя, Гнидин, лежит.

Гнидин смотрел в пол.

— Я вам зла не желаю, — закончил Лобанов. — Я вам объясняю.

Он вышел, завёл мотоцикл и уехал.

Минуты три в мастерской никто не разговаривал.

Потом Мишка выругался вполголоса, и все занялись работой.

Я стоял у верстака и думал не про Лобанова.

Я думал про то, что он ни разу за пять месяцев не был так убедителен, и что убедительность у него появилась ровно в тот момент, когда речь пошла про деньги, и что свояк его получил двести рублей.

К Лапину я пришёл в четверг вечером, домой.

Он жил на центральной, в конце улицы, и открыл мне сам, в тапках и с газетой.

Мы сидели на кухне и пили чай, и жена его ушла в комнату и закрыла дверь.

— Виктор Андреич. Вы сколько получили?

— Сто девяносто.

— А Дудник восемьдесят пять.

— Я знаю, сколько Дудник получил.

Он размешивал сахар.

— Ты пришёл спрашивать, почему я молчу?

— Нет.

— А зря. Я бы ответил. — Лапин отложил ложку. — Я молчу, потому что я на этой должности двадцать два года. Если я завтра встану и скажу, что положение о премировании от семьдесят шестого года — дрянь, меня выслушают, покивают и на этом всё кончится. Ты понимаешь, почему?

— Потому что вы один.

— Потому что мне нечем крыть.

Он подвинул мне сахарницу.

— Я это тебе в мае говорил и повторю: говорить надо тогда, когда есть чем крыть. Иначе тебя не услышат — тебя пожалеют.

— А чем крыть?

Лапин посмотрел на меня поверх чашки.

— Ты у меня спрашиваешь?

— У вас.

— Лыткин. — Он поставил чашку. — У тебя с шестого мая тетрадь. Потом Кольцова тебе журнал завизировала, с номером. Ты полгода писал, сколько горючего ушло, сколько намолотили, сколько простояли и почему.

— И что?

— И то, что ни у кого в этом хозяйстве такой бумаги нет. — Лапин говорил спокойно и негромко. — Ни у меня, ни у Тимофеева, ни у председателя. У них сводки. А у тебя — факт, помесячно, за подписью главного экономиста.

Он взял газету и стал её складывать.

— Только ты не спеши, — добавил он. — До февраля не спеши.

— А что в феврале?

— В феврале отчётное собрание.

Он проводил меня до крыльца и на крыльце ещё постоял.

— И вот ещё. — Лапин глядел на улицу. — Один не ходи. Одного съедят и не подавятся.

Он второй раз за неделю сказал мне то же самое, что мать.

Витьку я видел в тот же четверг, только днём.

Он остановил машину, вылез и подошёл сам, и был в таком настроении, что я не сразу связал его с ведомостью.

— Слышь, Лыткин. Четырнадцатого ноября.

— Что четырнадцатого?

— Расписываемся. — Он это выговорил и тут же засмущался. — Ну и… это. Приходи.

— Приду.

— Ты не обязан, — быстро сказал Витька.

— Приду, Вить.

Он кивнул и полез обратно в кабину, и уже оттуда, из окна:

— Ты слыхал, мне тридцать пять дали?

— Слыхал.

— Ну и хрен с ними, — сказал Витька и уехал.

И вот он был единственный человек в селе, которому в ту неделю было на это по-настоящему наплевать, и я на него за это даже позавидовал.

Тоньку я встретил в пятницу, первого октября, у колодца.

У того самого.

Колодец стоял на углу, у поворота к Тюриным, и я шёл мимо с работы, и она набирала воду.

Она стояла и крутила ворот, и вёдра были уже одно полное, и я подошёл и взялся за ручку.

— Дай.

— Сама.

— Тонь.

Она отпустила.

Я вытянул второе ведро, перелил, поставил.