"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Аппаратов в вёдра было девять на две группы.

Остальное доили руками.

Мать доила руками.

Она сидела на низкой скамейке, боком, лбом упершись корове в бок, и руки у неё двигались в том ритме, который не сбивается, потому что если сбить — корова придержит молоко.

Шестнадцать коров.

Она доила шестнадцать коров два раза в день, каждый день, и делала это с шестьдесят четвёртого года.

Я стоял за столбом минут пять.

Потом она подняла подойник, перелила в бидон и увидела меня.

— Ты чего тут?

— Ничего. Проходил.

— Иди отсюда.

Она сказала это не зло. Она сказала это торопливо, и вытерла руки о фартук, и оглянулась — не смотрит ли кто, — и мне понадобилось секунды две, чтобы понять, чего именно она не хочет.

Она не хотела, чтобы я на это смотрел.

— Мам.

— Иди, Петя. Иди, мне ещё девять голов.

Я вышел.

Вечером дома она ничего про это не сказала, и я тоже, и мы поужинали и разошлись.

Руки у неё были в трещинах на всех пальцах, и я это видел с апреля, и с апреля не задал ни одного вопроса.

Сычёву мы встретили на кормовом дворе.

Тамара Ильинична Сычёва была женщина лет сорока восьми, крупная, в мужской фуфайке и в платке, повязанном по-рабочему, и она в этот момент стояла над силосной траншеей и материлась.

Материлась она негромко и разнообразно.

— Тамара Ильинична.

Она обернулась.

— О. Матвеич. Ты чего припёрся?

— Я воду сделал.

— Ты⁈

— Он. — Матвеич ткнул в меня пальцем. — Лыткин. Который весы.

Сычёва посмотрела на меня сверху вниз, хотя была ниже.

— Ну спасибо, — сказала она без всякой теплоты. — Хоть кто-то.

И тут они начали.

Началось из-за силоса.

Силос в траншее был заложен в августе и заложен, по словам Матвеича, безобразно: плохо утрамбован, плохо укрыт, и верхний слой на полметра пошёл плесенью.

— Ты мне этим коров кормить будешь? — Матвеич стоял над траншеей. — Ты мне вот этим⁈

— А чем я их кормить буду?

— Не этим!

— Ты мне скажи чем! — Сычёва развернулась. — У меня концентратов на зиму — сорок процентов от потребности. Сорок, Матвеич! Сена я взяла хорошего, спасибо мужикам. А соломы у меня двенадцать тысяч центнеров, и она пустая, в ней питательности как в опилках!

— А силос закладывал кто?

— А закладывал кто? — Сычёва подбоченилась. — Закладывал Лобанов силами бригады, за три дня, потому что ему надо было на зябь! Я ему говорила — трамбуй! Я ему в глаза говорила!

— Ты в семьдесят шестом тоже говорила.

— В семьдесят шестом ты у меня телят кокцидиозом уморил!

— Я⁈

— Ты!

— Это ты их в шестую клетку загнала!

Они ругались минут семь.

Ругались профессионально: с цифрами, с датами, с номерами клеток и с событиями семьдесят шестого, семьдесят девятого и восемьдесят первого годов. Я стоял в стороне и слушал, и понял из этого больше, чем из всего, что видел до сих пор.

Потом со стороны конторы показался газик.

Сычёва замолчала на полуслове.

— Едет.

Газик проехал мимо, не останавливаясь, — это был не председатель, а кто-то из бухгалтерии, — и они постояли, глядя ему вслед.

— Ладно, — буркнул Матвеич.

— Ладно, — согласилась Сычёва.

И они пошли дальше вместе, продолжая ругаться уже мирно, как ругаются двадцать лет.

Надой я узнал у Сычёвой в конторке.

Конторка была два на три метра, с печкой, столом и шкафом, и в шкафу лежали журналы за девять лет.

За восемьдесят первый — две тысячи сто сорок килограммов на фуражную корову.

План на восемьдесят второй — две тысячи триста пятьдесят.

— Выполните?

Сычёва посмотрела на меня.

— Выполним, — сказала она.

— Как?

— А вот так.

Она вытащила журнал, открыла и повернула ко мне.

— Смотри. Вот август. Вот тут суточный по группе. Видишь?

— Вижу.

— А теперь вот. — Она открыла второй, тонкий. — Это мой.

Цифры не сходились.

Они не сходились на восемь-девять процентов, и сходились они, разумеется, в ту сторону, в какую надо.

— Кто пишет?

— Я пишу.

Она закрыла журнал.

— Ты, Лыткин, только не говори мне ничего. Я про себя всё знаю. — Она убрала тонкий журнал в шкаф. — У меня триста двадцать девять коров с последнего отёла не покрыты вовремя, потому что бык один на три фермы и он старый. У меня зимовка на носу с сорока процентами концентратов. У меня крыша течёт четвёртый год.

Она заперла шкаф.

— Если я напишу правду, меня снимут в декабре. А в январе на моё место