Так себе рабыня - Яна Каляева

Я выкладывалась полностью — эфир уходил рывками. Голова пошла кругом, перед глазами поплыли пятна. Напряжение между клеммами достигло предела, воздух вокруг заискрил. И в этот момент цепь замкнулась — ток пошел по проводам, пластины нагрелись и ожили.

Я нажала кнопку включения. Насос дернулся, захрипел — и заработал.

Мы с пареньком поднялись на палубу — ее перехлестывали волны — вытащили за борт сливные шланги и закрепили их за леер. Из шлангов мощными толчками забила мутная трюмная вода.

Мы с матросом завопили и обнялись, словно вдруг осознали себя разлученными в детстве братом и сестрой.

— Как ты это сделала? — спросил парнишка.

Я пожала плечами. Это был вопрос, на который мне не хотелось отвечать. Может, затащить этого горе-механика в трюм, якобы проверить насос, и притопить, благо воды там пока достаточно? Он работает с работорговцами, нихрена не жалко его… должно быть.

Да и поздно уже — другие матросы отбросили ведра и спустились в трюм.

Странно, но на поверхности качка ощущалась меньше, и море оказалось не настолько бурным, как мне представлялось. Может быть, фантазия рисовала самые страшные картинки, или шторм попросту уже пошел на спад. Насос внизу тарахтел, и вода из трюма мощной струей хлестала за борт.

— Виски? — спросил механик, доставая фляжку.

— Fuck yeah!

Мы сидели на палубе, тяжело дыша, и передавали друг другу флягу. Вокруг суетились матросы, отрывисто переговариваясь, и не обращали на нас внимания. По паре реплик я поняла, что потоп в трюме удалось ликвидировать.

У меня голова кружилась от избыточного выплеска эфира, виски и свежего морского воздуха. Буря утихала. Между тяжелыми серыми тучами блеснуло солнце. На что я не фанат тропического солнца, но сейчас с радостью подставила ему лицо.

И не заметила, как к нам подошел человек в маске.

— Что здесь происходит? — спросил он металлическим голосом.

Разумеется, не у меня спросил — у механика. Тот принялся сбивчиво объяснять, смешивая авалонские слова с нуэво латино. Видимо, паренек был слишком прост, чтобы врать, поэтому рассказал все так, как понял: с его точки зрения я просто поправила приводной ремень и перезапустила аккумулятор. По счастью, то, что я применяла магию, ему в голову не пришло. Действительно, техномагия — профиль редкий, едва ли в африканских деревнях о нем слышали.

Человек в маске стоял на палубе так уверенно и непринужденно, словно корабль и не качало вовсе. Впрочем, качка действительно сходила на нет.

Рассказ матроса металлический голос никак не прокомментировал, вместо этого сказал:

— Товар уже размещен по отсекам. Эту, — он указал на меня, — отведите к остальным.

Потом обратился к другому человеку, видимо капитану:

— Четыре единицы товара повреждено при качке. Это отразится на наших расчетах.

— Но, Соло! Побойся бога, это же не вина экипажа! — запротестовал капитан.

Матрос с трудом поднялся на ноги и кивнул мне на люк, ведущий в трюм. Так что чем завершился торг, я уже не слышала.

Судя по тому, что меня так и не выбросили за борт, мага, который засек бы мои манипуляции с насосом, на этой ржавой посудине не оказалось. Неудивительно, маги обычно высоко ценят свои жизни… Два дня спустя мы высадились на берег. Здесь не было ничего, напоминающего пристань или поселение — просто кусок дикого пляжа. Я не могла определить, далеко ли мы ушли по морю: проделали несколько сотен километров или просто пристали в соседней бухте.

Быть может, если бы я лучше знала африканскую природу, я смогла бы по каким-то признакам определить, где мы. Но на взгляд иностранца африканские пейзажи одинаковы: поросшая редкой рыжей травой пустошь, кусты, похожие на колючую проволоку, и все это густо залито тропическим солнцем. Может, надо было лучше учить твердеграфию в школе — зря я никогда не считала этот предмет важным.

Странно, но после трех дней на корабле твердая земля под ногами казалась неустойчивой. Все время было ощущение, что с ней что-то не так: то ли она накренена под странным углом, то ли шатается. Постэффект адаптации к постоянно качающемуся кораблю — быстро же человек ко всему привыкает.

От братства и единения, охватившего всех в момент катастрофы, не осталось и следа. Рабы снова стали товаром, а надсмотрщики — наемными работниками, переживающими только, как бы наниматель не кинул их с оплатой. Охранники снова закрыли лица тканью — хотя какой в этом смысл? Во время шторма мы их всех видели. Правда, тогда даже я мало что смогла запомнить — напряженный все-таки был момент.

Нам приказали сесть в тени песчаной дюны и ждать. Я нашла глазами своих товарок по первой перевозке. Все они выглядели бледными, но были целы. Две женщины прихрамывали, у одной рука висела на перевязи, в остальном шторм прошел без потерь.

Ждать пришлось долго, нам дважды раздали пресную воду. Наконец сверху раздался гул двигателя — прибыл транспорт. Им оказалась большая фура. Погрузка шла по одному, потому что человек в маске, Соло, подолгу ковырялся в своем планшете. Видимо, изменял настройки ошейников, привязывая их к новой стационарной точке в машине.

Вообще-то надежда — глупое чувство и вредное, но сейчас мне отчаянно хотелось надеяться, что вот эта фура наконец отвезет нас на ту самую базу Мачоси, где я смогу перейти к активным действиям. Успешны они окажутся или нет — тут уж как фишка ляжет. По-настоящему меня сейчас волновала возможность выйти наконец из режима пассивного ожидания и мнимой покорности и начать делать хоть что-нибудь. Потому что быть товаром мне успело осточертеть.

Причем настоящая опасность даже не в том, что с тобой случится что-то дурное. Надзиратели свое дело знают, явно имеют опыт и следят, чтобы товар не портился от обезвоживания, недоедания, жары, холода или слишком уж дурного обращения. Настоящая опасность в другом: к статусу вещи удивительно быстро привыкаешь. От тебя ничего не зависит, а значит, тебе не надо принимать решения и ты ни за что не отвечаешь. Даже Этель, которая много раз повторяла, что не