"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Завтра?

— Завтра.

И всё.

Я не спросил ни одного вопроса из тех, которые полагалось задать. Не спросил «что случилось», не спросил «ты чего», не спросил «может, тебе к врачу».

Я знал слово.

У меня в голове лежало готовое слово из другого времени — с приставкой и с корнем, — и в моё время это слово знала каждая собака, и по нему писали книжки, и были специальные люди, к которым за этим ходят.

И толку от этого слова тут было ровно на копейку.

Ни врача, ни специальных людей, ни книжек. Сарай, чурбак, мать носит поесть и молчит, и через три дня выйдет и ничего.

— Санёк.

— Ну.

— Ты про пожар не думай.

Он поднял голову.

Сказал я это наугад, потому что надо было хоть что-то, и, кажется, попал, потому что он посидел ещё немного и потом всё-таки сказал:

— Я на них наорал.

— Наорал.

— Не по делу.

— По делу. Ты один сообразил про валки.

Он опять замолчал.

— Я потом стоял, — выговорил Санька, — и не мог вспомнить, чего я им кричал.

— Я тебе завтра скажу.

Он посмотрел на меня в темноте.

Потом кивнул.

Я встал, и мы вышли, и он проводил меня до калитки, что было уже почти нормально.

Двадцать третьего он вышел на развод.

Вышел он первым, ещё до всех, и стоял у ворот, и все проходили мимо и здоровались, и никто ничего не спросил, — потому что в селе про такое не спрашивают, если человек сам не начал.

Лобанов подошёл к нему сам.

— Кузнецов.

— Здесь.

— Два дня прогула. Я записал.

— Пиши.

— Уже написал. Пойдёшь объясняться в контору.

— Пойду.

И он пошёл, в тот же день, в обед, и сидел там у Гаврилыча, и написал объяснительную, в которой было четыре строчки: что двадцатого и двадцать первого августа на работу не вышел, что причины уважительной нет, что впредь обязуется.

Мне её потом Зина показала.

Почерк был крупный, ровный, армейский.

Премиальных его лишили за август целиком, и это было рублей сорок.

А со мной вышел отдельный разговор.

Лобанов подошёл ко мне двадцать третьего вечером, у мастерской.

— Штурвального менять будешь?

— Не буду.

— Лыткин.

— Не буду, Иван Степаныч.

Он постоял.

— На него в сентябре ещё товарищеский суд повесят. — Пыжов уже говорил. Ему случай нужен для отчётности.

— Пусть вешают.

— Ты понимаешь, что ты с ним рядом стоишь?

— Понимаю.

— И чего?

— И ничего.

Лобанов пожал плечами.

— Ну смотри.

Выговорил он это без всякого нажима, и я потом думал, что он, может быть, даже одобрил, но проверить это было невозможно, потому что Лобанов такого никогда не говорит.

Дни ему записали.

Премии лишили. В сентябре Пыжов действительно попробовал вынести на товарищеский суд, и не вынес, потому что уборка и всем было не до того.

С комбайна я его не снял.

Мы с ним доработали до конца уборки, до третьего октября, и за это время он не пропустил ни одного дня, и сделал мне решето, и в сентябре, когда я сорвал спину, две смены отработал за меня один.

Про то, что было в августе, мы не говорили никогда.

Ни в сентябре, ни зимой, ни потом.

Про армию он мне за всю уборку рассказал ровно одну вещь.

Он рассказал, что хлеб им привозили раз в три дня и что он к такому привык, и что теперь свежий кажется ему сырым.

Я ответил, что у нас тоже так пекут — раз в неделю, а потом сушат.

На этом разговор кончился, и мы пошли смотреть решето.