"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я знал, что нас плохо кормят и что автобус приходит поздно.

И вот в сентябре восемьдесят четвёртого я стоял на краю поля с той стороны и смотрел на пятьдесят четыре человека, которые ходили по борозде и были уверены, что их обманывают.

Ничего я им, разумеется, не сказал.

Отдельная комедия была с двигателями.

Барнаульский моторный завод делает дизели — те самые, которые стоят на тракторах, в том числе на наших.

В мастерской у нас в сентябре стояли два трактора с разобранными двигателями.

И вот на четвёртый день двое рабочих из шефов — оба с моторного, оба из сборочного цеха — забрели в мастерскую в обед, увидели разобранный дизель и подошли посмотреть.

Через двадцать минут они спорили с Сомовым.

Спорили они о том, почему у нас гильзы выработались за полторы тысячи моточасов, и один из них, лет пятидесяти, с руками, утверждал, что такого не может быть, а Сомов молча принёс вторую гильзу и дал померить.

Померили нутромером.

Мужик померил, посмотрел, померил ещё раз и выдал одно слово.

Дальше они три дня ходили в мастерскую каждый обед. На картошку они при этом тоже ходили, но без всякого удовольствия, а в мастерскую — с удовольствием.

Кончилось тем, что они собрали нам один двигатель.

Собрали в свободное время, за четыре вечера, вдвоём, и собрали хорошо, и когда уезжали, тот, который постарше, оставил Сомову бумажку с телефоном и фамилией и велел звонить насчёт вкладышей.

Звонили. Года три.

Три года потом наш Сомов, когда прижимало, звонил в Барнаул на моторный человеку по фамилии Дьяконов, и Дьяконов что-то доставал, и достал он за эти три года, я думаю, больше, чем весь шефский договор с шестьдесят девятого года.

Договор при этом продолжал выполняться.

Раз в квартал шли письма.

Со студентами вышла история с флягой.

Фляга была молочная, сорокалитровая, и стояла она на стану, и в ней было не молоко.

В ней была брага.

Брагу поставил кто-то из наших — я до сих пор не знаю кто, хотя догадываюсь, — поставил в первых числах сентября на закрытие уборки, и она у него доходила в вагончике за печкой.

Восемь студентов, живших на стану, её нашли на второй день.

Нашли, попробовали, никому ничего не сообщили и в течение недели аккуратно, по чуть-чуть, выпили её на две трети, подливая туда воду.

Обнаружилось это восемнадцатого, на закрытии.

Мужики пришли за флягой, открыли и минуты полторы молчали.

Скандала не было.

Не было его по той причине, что предъявлять было некому: брага стояла неучтённая, поставил её неизвестно кто, и заявить о пропаже означало заявить, что она у тебя была.

Мужики постояли и разошлись.

А вечером на стану, у костра, к этим восьми студентам подошёл Клюев:

— Воду-то зачем лили?

И ушёл.

Про эту фразу они, я думаю, вспоминали потом лет двадцать.

Студентки жили в клубе.

Их было одиннадцать, девятнадцати-двадцати лет, и они каждый вечер после работы приводили себя в порядок и шли гулять по селу, и село на это смотрело.

Гитара была у одного парня по имени Валера.

Играл он плохо и знал восемь песен, и все восемь мы за две недели выучили наизусть, и одна из них — про то, как милая уехала, — к концу сентября висела в воздухе над всем Заречным.

Наши парни ходили в клуб каждый вечер.

Все, включая женатых, и жёны это терпели, потому что две недели, и потому, что городские девки в сентябре — это такое же природное явление, как гроза в июле.

Мишка Загорулько развил бурную деятельность.

Он в тридцать один год, будучи холостым, счёл себя обязанным, и первые три вечера ходил в клуб при параде, и на четвёртый вечер вернулся и объявил бревну, что молодёжь нынче пошла непонятная.

— Чего непонятная?

— А они разговаривают.

— Ну и?

— Дак они разговаривают про кино, — объяснил Мишка с отвращением. — Я про такое кино и не слыхал.

Больше он в клуб не ходил.

Со мной вышло вот что.

На третий вечер я пошёл в клуб — не за тем, а по делу, договориться с завклубом насчёт сушилки, — и попал на разгар.

В фойе сидели человек двадцать, играла гитара.

Меня усадили. Мне налили чаю. Меня спросили, правда ли, что я бригадир, и, услышав «да», посмотрели с недоверием, потому что бригадир в представлении девятнадцатилетнего человека выглядит иначе.

Просидел я там час.

Час был хороший: они пели, я слушал, две девочки задавали мне вопросы про технику, и вопросы были неглупые, и одна из них, Оля, третий курс, оказалась с электромеханического и понимала, что говорит.

И вот в какой-то момент я на них посмотрел.

Посмотрел я на всю эту комнату — двадцать человек, девятнадцать лет, гитара, чай, сентябрь, — и совершенно отчётливо понял, что это дети.

Мне было двадцать четыре.

Разница между мной и ими — пять лет, и в этом возрасте пять лет ничего не значат, и любой нормальный человек двадцати четырёх лет сидел бы там на равных и, скорее всего, ушёл бы не один.

А я сидел и смотрел на детей.

Во второй раз за две жизни я поймал себя на этом, и первый