"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Кандидату в партию положены поручения.
Первое у меня было — политинформация раз в две недели, и я его тянул с июля исправно и, если не считать сирийского эпизода, совершенно без последствий.
Второе — агитация на февральских выборах.
А третье мне навесили в декабре, на партсобрании, и навесил его Пыжов, который в тот вечер был исполнен административного вдохновения.
Называлось это «индивидуальное шефство».
Смысл: за каждым коммунистом и кандидатом закрепляется товарищ, злоупотребляющий спиртными напитками, и коммунист проводит с ним индивидуальную воспитательную работу.
Список был на восемь человек.
Восемь фамилий на весь колхоз, отобранных, я думаю, за пятнадцать минут по принципу «кого все знают», и в этом списке, между прочим, не было ни Мишки Загорулько, ни ещё троих, которые пили не меньше.
Мне достался Гнидин.
Достался он мне не по жребию, а по логике: он в моей бригаде, я его бригадир, у него январь-февраль-март, и он живёт в доме, от которого я отказался.
Логика была железная.
Работать с Гнидиным я начал в декабре.
Начал я с того, что попробовал понять, с чем работать.
Валентин Егорович Гнидин, сорок два года, тракторист, в колхозе с шестьдесят первого. Жена Зойка, доярка. Трое детей: Танька пятнадцати лет, старший в армии отслужил и живёт в Рубцовске, средний в райцентре в училище.
Работает он хорошо.
Работает он одиннадцать месяцев в году хорошо, без замечаний, и в бригаде его уважают, и в четвёртом звене он летом дал сто двадцать шесть процентов к средней.
А в феврале уходит.
Уходит он в среднем на девять-двенадцать дней. Не пьёт до потери человеческого облика, не буянит, не выносит из дома. Он просто перестаёт выходить и пьёт дома, а Зойка носит ему и молчит.
Началось это в семьдесят четвёртом.
Почему — я выяснял всю зиму и выяснил только в марте, и выяснил не от него, и я это тут рассказывать не буду, потому что человек мне этого не рассказывал.
Скажу только, что причина есть.
Она не выдуманная, она случилась в феврале семьдесят четвёртого года, и любой на его месте — включая меня — вёл бы себя примерно так же или хуже.
Индивидуальную воспитательную работу я провёл в январе.
Провёл я её так: пришёл к нему домой в воскресенье, сел, и мы с ним три часа пили чай и разговаривали про трактора.
Про пьянство я не обмолвился.
Не обмолвился потому, что говорить было нечего: сорокадвухлетнему мужику, который одиннадцать месяцев работает без замечаний, нечего сказать про то, что в феврале он уходит.
Он про это знает лучше меня.
Он это знает двенадцатый год, он про это думал больше, чем я о нём когда-либо подумаю, и всё, что я мог ему сказать, он себе говорил сам сотни раз.
Поэтому мы говорили про трактора.
Про то, что у него на «беларуси» гидравлика течёт четвёртый год и что её надо перебирать, а ремкомплекта нет. Про то, что он в семьдесят восьмом ездил на курсы в Барнаул. Про Таньку, которая хорошо учится и которую он хочет отправить в техникум.
Уходя, я обронил одну фразу.
Обронил я её у порога, надевая шапку, и обронил не как шеф, а как бригадир.
— Валентин Егорыч. Ты мне в марте нужен.
Он посмотрел на меня.
— В марте?
— В марте у меня сеялки. Ты один их знаешь.
Это была правда.
Сеялки СЗ-три-шесть у нас были две, обе семьдесят шестого года, и никто, кроме Гнидина, не умел на них выставлять норму высева так, чтоб не гнало.
— Ага.
И я ушёл.
Запил он всё равно.
Запил он четвёртого февраля, в понедельник, не выйдя на работу, и запил ровно по графику, с точностью до недели, двенадцатый год подряд.
Ходил я к нему дважды.
Первый раз — шестого, и он был выпивши и разговаривал нормально, и мы опять говорили про трактора, и он мне пообещал, что придёт.
Второй раз — двенадцатого.
Двенадцатого он был плох и разговаривать не хотел, и я посидел десять минут и ушёл, и Зойка меня вышла проводить и в сенях остановила:
— Ты, Петь, не ходи больше.
— Почему?
— Он стесняется.
Я больше не ходил.
Вышел он на работу восемнадцатого февраля, через четырнадцать дней, побритый, и в первый день ни с кем не разговаривал, а на второй уже разговаривал.
Сеялки он в марте перебрал.
Перебрал он их за неделю, обе, и норму выставил, и весь сев они шли без единого замечания.
В отчёте по индивидуальному шефству за первый квартал я написал: «Проведено четыре беседы. Нарушений трудовой дисциплины во втором квартале не допускал».
Обе фразы были правдой.
Теперь про собрание.
Отчётное собрание колхоза «Заря» состоялось семнадцатого февраля восемьдесят пятого года, в воскресенье, в клубе, в десять утра.
Это было третье моё собрание.
Первое, в феврале восемьдесят третьего, я помню поминутно: я тогда, двадцатидвухлетний тракторист, вылез и заговорил про домкрат, и мне за это прилетело со всех сторон, и вечером того дня я думал, что всё кончено.
Второе, в феврале восемьдесят четвёртого, я сидел в президиуме.
Сидел я там как бригадир и