"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
За что — я не разобрал.
Разобрал я другое: после этого крика Мишка минут через двадцать подошёл к парню сам и минут пятнадцать что-то ему показывал, и показывал спокойно.
Ровно то же он делал с Колькой в семьдесят девятом.
Про письмо он не заговаривал.
Про письмо, полученное двадцать девятого ноября восемьдесят четвёртого и проношенное в кармане две недели, он не обмолвился ни разу — ни зимой, ни весной, ни летом.
Я не спрашивал.
Про мешок Матвеича я расскажу здесь, потому что больше некуда.
Мешок этот в селе был явлением.
Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач с пятьдесят второго года, шестьдесят два года, — с семьдесят восьмого держал дома копии всех своих заявок, докладных и представлений.
Держал он их в мешке.
Не в папке, не в ящике, а в обыкновенном холщовом мешке из-под комбикорма, стоявшем в сенях, и про этот мешок знало всё село.
Ссылался он на него раза три в год.
Ссылался в разговорах, на собраниях и в спорах с Сычёвой: «У меня всё записано, у меня всё в мешке».
Доставал он из него — никогда.
Ни разу за семь лет, ни при мне, ни, по общему мнению, вообще.
Я к нему зашёл в сентябре.
Зашёл я по делу — надо было подписать что-то по ферме, — и он меня усадил, и мы просидели минут сорок, и в какой-то момент я на этот мешок посмотрел.
Он стоял в сенях, у стены, как и полагалось.
— Ефим Матвеич.
— Ну.
— А можно посмотреть?
Матвеич проследил за моим взглядом.
— Смотри.
Он встал, вынес мешок в комнату и вывалил на пол.
Бумаг было много.
Не так много, как я думал, — не мешок доверху, а килограмма три-четыре, — но много: заявки, копии, черновики, ответы, докладные.
Всё написано от руки.
Всё с датами. Всё подшито попарно — заявка и, если был, ответ, скреплённые ниткой, потому что скрепок в колхозе не было никогда.
Самая старая — от четвёртого марта семьдесят восьмого.
Про антибиотики.
Дальше шло по годам: пенициллин, стрептомицин, витамины, дезинфицирующие, инструмент, холодильник для вакцины, оцинкованные вёдра, спецодежда для скотников.
Заявок было около двухсот.
Ответов — я посчитал грубо — штук сорок.
Я перебирал их минут двадцать, и Матвеич сидел напротив и курил и молчал.
Потом я спросил.
— Ефим Матвеич. Вы это зачем храните?
Он ответил не сразу.
Он докурил, встал, открыл форточку и потом вернулся и сел.
— Ты думаешь, я это храню, чтоб кому-то предъявить.
— Ну.
— Я это семь лет от людей слышу. — Он усмехнулся. — «У Матвеича мешок». Как будто я на кого-то собираю.
— А не собираете?
— А кому предъявлять?
Он развёл руками.
— Председателю? — Матвеич загнул палец. — Он всё это и так знает, он половину этих заявок сам подписывал. В район? В районе то же самое, у них на двадцать одно хозяйство фонды на семь. В обком?
— Ну.
— В обкоме мне вежливо объяснят, что фонды распределяет Госснаб. И будут правы.
Он помолчал.
— Тут предъявлять некому, Петя. Тут все всё знают.
— Тогда зачем?
И вот тут он ответил то, ради чего я эту сцену пишу.
— Затем, что я забываю.
— Что забываете?
— Всё. — Он показал на бумаги. — Мне шестьдесят два года. Я в семьдесят восьмом просил холодильник для вакцины. Если бы я не записал, я бы к восемьдесят пятому году честно считал, что не просил.
Я молчал.
— Человек так устроен, — продолжал он. — Он забывает, чего просил и не получил. Через три года ему кажется, что оно и не нужно было. Через пять — что он и не просил.
Он собрал ближние листки.
— А холодильник нужен. Он нужен был в семьдесят восьмом, и он нужен сейчас, и без него у меня вакцина восемь лет стоит в подполе.
— И что?
— И то, что пока мешок есть, я про это помню.
Он стал складывать бумаги обратно.
— И один раз в год, — добавил он, — когда меня спрашивают, чего мне надо, я говорю не то, что вспомнил, а то, что записано.
Холодильник ему дали в восемьдесят девятом.
Дали не по мешку и не по заявке, а потому, что в район пришла разнарядка на ветеринарное оборудование и потому, что Сычёва в тот момент оказалась в райцентре.
Матвеич к тому времени был на пенсии второй год.
Он пришёл посмотреть.
Пришёл он на ферму, посмотрел на холодильник, потрогал, одобрил и ушёл, и больше на ферму не приходил.
Мешок он держал до самой смерти.
Умер он в девяносто четвёртом, и я на похоронах не был, потому что жил уже в городе.
Что стало с мешком, я не знаю.
А в конце сентября восемьдесят пятого я подумал одну вещь, и подумал я её в связи с этим мешком.
Подумал я