"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Когда я кончил, он спросил:
— Ты этого от меня и ждал?
— Чего?
— Чтобы я тебе назвал, где ты ошибся.
Я подумал.
— Да.
— А я не назову. Потому что ты не ошибался.
И вот тут он выговорил вещь, за которой я, собственно, и ходил.
— Ты неправильно поставил вопрос. Ты тринадцать месяцев ищешь свою ошибку. А её нет. И раз её нет, ты, значит, ищешь не там.
— А где?
— Нигде.
Он допил чай.
— Ты ищешь ошибку, потому что тебе нужно, чтоб она была, — продолжал Ситников. — Если ошибка есть — значит, всё под контролем. Ошибся — исправился — больше не повторится. Это удобно.
— Ну.
— А если ошибки нет, то получается, что можно всё сделать правильно и получить два пальца. И с этим человеку жить трудно.
Он поставил стакан на подстаканник.
— Вот ты тринадцать месяцев и не хотел это признавать.
Я молчал.
— Это не утешение, Петя, — добавил он. — Я тебе не говорю, что ты молодец. Я тебе говорю, что искать нечего, и это хуже, чем если бы было что.
Потом он спросил про бригаду.
Спросил он не про уборку — уборку он и так знал, — а спросил вот что:
— У тебя в бригаде гонят?
Я ответил честно.
— Гонят.
— Сколько дворов?
— Из моих тридцати четырёх — дворов пятнадцать точно. Может, восемнадцать.
Ситников кивнул.
— А в мае сколько было?
— Ни одного.
— За пять месяцев.
— За пять.
Он посмотрел в окно.
За окном была улица, по улице шла телега, и он на неё смотрел, пока она не прошла, — точно так же, как в июле восемьдесят четвёртого он смотрел на Мокеиху с ведром.
Потом он повернулся ко мне.
— Хочешь, я тебе расскажу, что будет дальше? — спросил Ситников.
Дальше он говорил минут восемь, и я эти восемь минут привожу почти дословно, потому что запомнил.
— Постановление правильное.
— Правильное?
— Я его читал три раза. Я тридцать лет читаю такие бумаги. Я в нём не нашёл, к чему придраться.
Он загнул палец.
— Пьянство у нас убивает больше, чем всё остальное вместе. Это не публицистика, это цифры, и цифры я видел. Мужики умирают в сорок пять. Дети растут при пьяных отцах. Травматизм — половина по пьяни.
— Знаю.
— Знаешь. — Он загнул второй. — Дальше. Писали это люди, которые не врут.
— Откуда вы знаете?
Ситников усмехнулся.
— Оттуда, что если бы врали, было бы мягче. Врущий человек пишет так, чтоб не выполнять. А тут написано так, что придётся выполнять, и они это понимали, когда писали.
Он загнул третий палец.
— И через год у тебя в бригаде будет гнать каждый второй двор. А через два — сахар по талонам. А через три — начнут травиться.
Он разжал руку.
— И виноватых не будет.
Я сидел и молчал.
Молчал я потому, что услышал, наконец, вслух то, что чувствовал с мая и не мог назвать.
А он продолжал.
— Ты понимаешь, что это такое? — спросил Ситников.
— Кажется, да.
— Скажи.
Я выговорил.
Выговорил я примерно так: что правильный расчёт, сделанный честными людьми, даёт результат, которого никто не хотел, и что при этом никто не ошибся.
Он выслушал и кивнул.
— Только ты не думай, что это про власть.
— А про что?
— Про арифметику.
Он подвинул стакан.
— Любое решение считается по тому, что можно посчитать, — продолжал Ситников. — А то, чего посчитать нельзя, в расчёт не входит. Не потому, что его прячут, а потому, что для него нет графы.
И вот тут он сам заговорил про Соловьиху.
Заговорил он сам, без всякого повода с моей стороны, и я к этому не был готов совершенно.
— Ты в августе прошлого года папку читал.
— Читал.
— Расчёт проверял?
— Проверял.
— Нашёл что-нибудь?
— Нет.
Ситников кивнул.
— И не найдёшь. Я его делал полтора месяца. Я его делал честно и, где сомневался, брал в пользу деревни. Сорок семь тысяч рублей в год.
— Я видел.
— А я тебе назову, чего в нём нет. В нём нет графы «сколько стоит, что человек больше никогда не будет жить там, где жил».
Он посмотрел на меня.
— Такой графы нет ни в одном нормативе на свете. Ни у нас, ни у них. Её не придумали.
Дальше я задал вопрос, который держал в себе с октября восемьдесят четвёртого.
— Владимир Гаврилыч.
— Ну?
— Вы почему туда ни разу не поехали?
Он не удивился.
Он, по-моему, ждал этого вопроса лет двадцать и был единственным человеком,